Вервие простое

Яростный звон пластилиновых струн

— Хе, — сказал зеленый брусок пластилина, потягиваясь, — я буду… Я буду м-м-м, листвой. Да, листвой огромного-преогромного дерева. Хе-хе.  

 — Фе, — откликнулся коричневый брусок, раздувшись от едва сдерживаемой гордости, — А вот я, к примеру, буду… Стволом. Стволом огромного дерева. И этим, как их там?  Ага, ветками! Куда ты без меня.  Фух!

— Я буду солнцем.  – Процедил желтый брусок пластилина, — Так что, это вы куда без меня, убогие.  Без меня вас никто и не увидит. Вот!

— Синий. – Сказал синий брусок, размякший от презрения к окружающим. – Я буду, ну, в смысле, я синий, да? И я буду… Ну, вы поняли, да?  Не-ебом.  Высоким-превысоким! Вот. А, да – и еще, эта, рекой!  Да! По мне будут перекатываться волны и плыть… ну, как их, корабли и облака.  Ну, или кораблики.

— Листья по тебе будут плыть, а не кораблики. – Хрюкнул желтый брусок, — я сожгу листья огромного-огромного дерева, и они опадут и поплыву-ут. Прямо вниз по течению.  Красные, желтые и еще какие-то там.

— А я тогда буду еще и крокодилом! – заявил зеленый брусок, — если есть река, то как же без крокодила? Нет, без крокодила – никак.  

  Тут уже все бруски зашумели, закричали, рассказывая кем они еще и еще будут на будущем панно, которое Люка собирался утром начать строить. Огромный кусок картона лежал на столе, рядом с коробкой пластилина. Люка весь вечер, тяжело вздыхая, рисовал на нем что-то, готовясь к завтрашнему действу. А потом и вовсе все бросил в сердцах и ушел, хлопнув дверью. Пластилиновые бруски просто извелись все, гадая, что же он будет делать и во что им предстоит превратиться.  

Лишь один брусок молчал, не участвуя в общем гадании. Он был серого цвета и никак не мог придумать, кем же может быть он. Облаками? Так будут они или нет – бабушка надвое сказала. Скорее всего нет. Кому нужен унылый дождь?  Серый брусок знал, что Люка его не любит и никогда не использует, видимо тоже не знает как.  А может цветами? Ну, есть такие — белые, с желтеньким посредине.  Может от солнца и останется немного, чтобы сделать полянку белых цветов с желтой серединкой. А что, красиво будет, нет? Ну, пусть цветы будут не совсем белого цвета, но…

— Эй ты, бледная немочь, — прервал его размышления синий брусок, — чего молчишь-то?  Снова отсиживаться в коробке будешь, а?  Мы-то, как всегда великие свершения будем, эта, свершать, пока ты, моль белёсая, будешь валяться в коробке без дела, в потолок поплевывать. И почему тебя еще не выбросили? Только место занимаешь.

— Да, ему бы синего добавить не мешало бы, — откликнулся синий брусок, и ущипнул серый брусок, оставив на нем  синий след, — слышь ты?

 — И желтого! – завопил желтый и тоже ущипнул серый брусок. Дважды.

Тут уже все кинулись щипать серый брусок оставляя на нем разноцветные пятнышки. Серый брусок обреченно молчал. А что ему было говорить?  Его товарищи были правы. Он только занимал чужое место. И наверняка оно бы пригодилось куда больше для других, важных цветов. А он, что он – серый и никому не нужный.

Утро застало пластилин врасплох. Брускам уже надоело щипать серого товарища и с первыми лучами Солнца, лениво заглянувшего в окно мастерской, они как по команде замерли.

— Что у нас тут? — Проворчал сонный еще Люка.

— Река! — Прокричал синий брусок.

— Река, — откликнулся Люка, и провел рукой по наброску, — скучно.

— Солнце, — Уверенно заявил желтый брусок, — без солнца нет ничего.

— Солнце, — молвил Люка, потыкав пальцем в кружок с лучами на наброске. – Почему обязательно Солнце? Может лучше… ночь?  Точно, ночь!

Он схватил карандаш и переправил Солнце на Луну.

— Ну и что? – Почесал он в затылке, — ничего не меняется. Солнце, Луна… Одна сатана.

Он бросил карандаш и, сев на краешек стула, принялся перебирать бруски. Синий, зеленый красный, желтый… А это еще что такое? Удивился он, взяв пестрый брусок.

— Я, это, серый… вообще-то, — сказал брусок и замолчал. Кто хочет говорить с серым?  С ним ведь и правда, никто и никогда не разговаривал.

— Ух ты!  — Сказал Люка, повертев, — а что с тобой можно…

— Мороженое, — брякнул вслух брусок и попытался покраснеть от стыда за сказанную глупость, да вовремя вспомнил, что он этого делать не умеет. – Ну, посыпанное сверху этим, как его?

— Мороженое, — пробормотал Люка, — нет, мороженое, это слишком мелко…

— Тогда, а вот в джунглях есть такие огромные цветы… — Выпалил брусок, удивляясь своей смелости, — можно его…

— Цветок… Но он, кажется, хищный, нет? Да и джунгли мне не осилить. – Он взглянул на коробку с пластилином, — надо много других цветов добавить. Да, точно! Надо обязательно купить новый набор. Он как раз видел такой недавно в магазине художественных принадлежностей.  – Райскую птицу. – Выпалил он вдруг.  – Да, точно!

   И, осторожно отложив пестрый брусок, принялся лепить дерево, стоявшее возле великой реки. По реке в размашку плыл зеленый крокодил. На них сверху, с сине-пресинего неба, снисходительно улыбаясь, смотрело Солнце, а из-за бугра украдкой подсматривала Луна. На самой верхушки дерева сидела Райская птица и пела чудесную песню. Рядом с ней сидел черный кот и подперев щеку зачарованно слушал ее песню. Крокодил, заслушавшись, выскочил на отмель и принялся приплясывать на своих коротких ножках, придерживая свернутую из вчерашней газеты панамку. Луна, посмотрев в очередной раз на наручные часы, махнула на все и принялась подпевать. Но голоса, как и слуха  у нее не было вовсе и все на нее зашикали. Луна, сконфузившись, продолжила петь про себя. И там, внутри, ее пение было так прекрасно, что она, разойдясь, забыла обо всем и принялась приплясывать на холме, подхватив под ручку смеющееся Солнце.  

  Солнце, отчаявшись увидеть сквозь окно, что там такое лепит Люка, напевая странную песенку, ушло дальше по своим делам.   А Люка, закончив работу, побежал рассказать о ней Люси из второго подъезда, заодно и купить новый набор пластилина. Ведь у его было еще столько идей, что старых наборов ему точно не хватит.

 И да, надо еще прикупить серый брусок, старый ведь куда-то запропастился. Вдруг понадобится…

Серебряный застенчивый шёпот тишины

— Да уберись ты, наконец, в комнате!  Ну сколько же можно повторять!

В самолично пришпандоренном к двери пыльном зеркале с растрескавшейся амальгамой, плавает тусклое отражение: блекло-серые глаза с мелкими, едва заметными разноцветными крапинками – весьма скромное украшение, на чисто кошачьей  физиономии с усиками от-кутюр: два блёклых пёрышка с одной стороны носа-пуговки, два с половиной с другой. «Дорисовать, что ли, недостающее? — Мысль неспешно проползла и затихла где-то в дальнем углу комнаты: между рваным носком, угрюмо возлежавшем на зеленой коробке из-под вчерашней пиццы, заказанной на деньги, сэкономленные на профуканом походе в кино (не идти же одному), и  давно уже просящим каши ботинком,  нагло скалящимся прямо Курлюкину в лицо. — А смысл?»

Курлюкин скатал в комок валявшийся на диване носок и швырнул в угол, к его собрату, кажется. Ничегошеньки не изменилось. Что и требовалось доказать.

С потолка на тоненькой нити, на заваленный рулонами безнадежно испорченного пластилиновыми разводами, пожелтевшего от старости, ватмана, письменный стол, деловито спускался паучок. «Вот же бестолочь, — вздохнул Курлюкин, — Ты то чего там забыл?»

— Курлюкин! Совсем оглох, что ли?

Курлюкин картинно закатил глаза и лениво вытряхнул из левого уха застрявшие остатки материнского вопля.

— Уже, — пробормотал он, даже не пытаясь сдвинуться с места. Подвинул  поудобней валик на ворчливом диване и лег: чего зря стоять. Изучив пыльный, давно не белёный потолок и снова не найдя на нём ничего интересного, Курлюкин повернулся к стене, вызвав какофонию привычно-горестных стонов любимого лежбища. Поковырял трещину, выползающую из-под древнего плаката «Свин… Ц…». Дальше было уже не разобрать. Свин, да и ладно. Что нарисовано на нем тоже было не понятно – сплошные бледно-бурые разводья. Не очень-то и надо, ага.

Плакат остался от деда. Старый хрыч к своим пристрастиям, коих у него было множество, похоже, никогда не относился всерьез. Пока жив был. А уж как помер, так и подавно. Кроме, разве что, к коллекции поддельного алкоголя. Уж ее то он холил и лелеял.  До сих пор полподвала занимает. Мать все грозила выкинуть, да знатоки за неё хорошие деньги предлагали. Курлюкину на скутер с лихвой хватит. Да ещё и на шлем. Но это только если загнать дедову гитару, один чёрт пылится в углу с порванными струнами. Вчера, волоча ноги из школы, Курлюкин видел в витрине один такой — отпа-ад! В том шлеме и на соседском «кавасаки» не стыдно погонять по треку, не то, что на скутере по улице, безуспешно пытаясь привлечь внимание Задаваки — «Отвали, Курля, свет заслоняешь» — из второго подъезда. На шлеме то ли разъярённый дракон, то ли тигр с крыльями, а может и вовсе крокодил. Бывают ли тигры зелеными Курлюкин не знал. Но то, что на такой шлем невозможно не обратить внимание – сто пудов!

— Курлюкин!!! Богом клянусь, я сейчас вызову бригаду уборщиков с экскаватором, выломаю дверь и выкину всё!

Курлюкин поковырял ногтем вросший в стену плакат.

— О! — с фальшивой радостью, сказала за дверью мать, — смотри-ка, Люсенька на улицу вышла. Позову-ка я ее к нам чай попить. У меня и пироги как раз в печи подошли. Хорошая девочка. Пусть к тебе заглянет, познакомитесь наконец-то. А то все один да один: ни друзей, ни подруги. Ну, я пошла, да?       

 Курлюкин замер, не зная, что делать. У него от неожиданности потемнело в глазах. С матери и правда станется привести Задаваку! Курлюкин махнул рукой, отгоняя страшное видение: в комнату входи Задавака, а у него тут… Плакат, задетый Курлюкиным неожиданно сдвинулся с места и с тихим шелестом устремился вниз, накрыв Курлюкина с головой потоком старой бумаги и не менее древней пыли. Да ещё и полдивана в придачу. Курлюкин затих, прислушиваясь к пропавшему вдруг миру. Стоит ли возвращаться туда, где тебя никто не любит или дать этому миру еще один шанс?  А может это будет другой мир?  

 Сдвинув с лица плакат и отплевавшись остатками рассыпавшегося в труху клея, Курлюкин осмотрелся. Вроде, все по-старому. Перевел взгляд на стену и обнаружил копошившегося в здоровенном провале в стене, дотоле скрываемой плакатом, сверчка. В зеленом потёртом кафтане и сбитом набекрень серебряном паричке. С багровым лицом и заполошно выпученными глазами. Сверчок, поняв, что Курлюкин уже видит его, обрадованно затряс всеми лапами разом и, борясь с удушьем, неразборчиво просипел:

— М-с-фф!

— Интересно, — подбодрил его Курлюкин, — весьма интересно. — Зевнул делано и почесал засвербевший нос. — Пыльно тут, — пояснил он сверчку, хотя тот и не спрашивал.

— Ко-о… — Заметался сверчок и, сорвав с головы парик, отчаянно замахал им как символом капитуляции. — Ко-о-о…

— А, понял. Ты… Ты хочешь сказать, что ты…  Не, что – правда курица, что ли? — Курлюкин повертел головой, разглядывая сверчка. – Да не, не похож. — Заключил он скептически, — Ни капельки. У меня, между прочим, по биологии пять с плюсом, — снова ответил он на вопрос, который ему никто и не думал задавать. Вечно так.

— Кот! — выкрикнул сверчок неожиданным басом. — Фух, надеюсь успел! Кот, кот в беде! Застрял, паршивец, на дереве, и его вот-вот сожрут хищные птицы! А ведь я его предупреждал! Но разве же кто слушает, а?

— Всё-таки не курица. — Курлюкин задумчиво почесал второй подбородок. — А я уж было…

— Да скорее же! — умоляюще пробасил сверчок. — Дорога каждая минута!

— Успехов, — вяло отмахнулся Курлюкин, — у меня своих дел полно, чтобы ещё кого-то там спасать. Не моя смена. У меня тут и без тебя аврал: еще пара минут и конец света наступит.

— Да ты в окно в окно глянь! — заметался сверчок. — Не успеем, как пить дать, не успеем! Жалко ведь кота! Жалко, да? Нет, ну ты скажи!

Курлюкин нехотя столкнул плакат на когда-то зеленый, а нынче бурый от старости пол и, дождавшись, пока тот соскользнёт весь целиком, неспешно опустил следом ноги.

— Ну и?

— Да подойди же ты к окну!

— Мне и отсюда всё видно.

— Нет, не видно! — Упорствовал сверчок. — Да что за наказание такое. Встать! — внезапно взревел он, угрожающе ощетинившись всеми лапами разом, и Курлюкин от неожиданности вскочил, проворчав что-то про то, что он и так бы встал, просто спешить-то и правда некуда. Смешные все такие, торопятся куда-то.

В дальнем углу двора, у самой верхушки высоченного дуба, посаженного когда-то давным-давно Курлюкинским дедом, на едва отсюда различимой ветке сидел здоровенный кот и яростно шипел на двух огромных птиц, хищно кружащих над ним. Даже издалека видно было, что положение кота незавидное. «А что, если и правда не отобьётся?» — Курлюкин поёжился.

— Вот все вы такие, — изрёк сверчок, — взгромоздитесь повыше, а дальше без посторонней помощи никак. А ведь я ему говорил, уж как я его предупреждал!

— Я не взгромо… не зала… тьфу! Не заползаю ни на какие верхушки, — проворчал Курлюкин. — Ещё чего. Мне и тут хорошо.

— На мусорной свалке, — окинув взглядом комнату, съязвил сверчок. — Завидная судьба, ничего не скажешь. Впрочем, — спохватился он, — это-то как раз дело твоё. Но кот, кот!

— Да с какой стати мне помогать твоему коту?

— Ты что, родной, с коня упал да прям на голову? — Сверчок снова выпучил раскосые глаза.

Курлюкин машинально ощупал голову и пожал плечами:

— Ниоткуда я не падал. Да и не запрыгну я на коня-то. — Признался он неожиданно для себя, — У меня неуд по физкультуре. И как раз за него. Учитель, зараза…

— Кот, — перебил его сверчок, — животное святое! Его спасти — всё равно, что пятёрку по развитию личности получить. Тебе что личность развивать не надо?

— Мать говорит, надо… Да и училка… Все уши прожужжали: характер, ответственность! Да пошли они…

— Вот и прояви! Такой случай подворачивается, можно сказать, даром всё получишь. На этой, как её, голубой каёмочке с фарфорового, кажется… Или это из другого набора было?

— Какой ещё каёмочке? — Курлюкин с удивлением уставился на сверчка, перебирающего бумажки в карманах.

— Неважно! — Сверчок умоляюще сложил лапки на груди. — Важно, что кот в беде!  Вот он, на дереве. Ну скорее же, спасай живую душу, пока ещё можно!

— Да понял я, понял… Вот же зануда, хуже матери. Да и лучше уж свалить куда-нибудь, пока мать не выполнила свою угрозу и не привела Задаваку. От такой перспективы у него похолодело внутри.

Курлюкин обречённо вздохнул, и не слушая продолжавшиеся из-за двери угрозы, осторожно полез в окно, благо, первый этаж. Благополучно оказавшись на клумбе под окном, ощупал себя: руки, ноги — всё цело! Огляделся — не видит ли кто? — и замер: на скамейке у подъезда — неразлучная троица: гроза всего на свете, известный своими выдумками лоботряс Гога и его подпевалы: вертлявый Мога из Курлюкинского класса и Чика из шестого дома. Гога с задумчивым видом курил сигарету и пускал дым кольцами, а Мога и Чика спорили на количество колец. На щелбаны, как обычно.

Заметив Курлюкина, Гога уставился на него, как удав:

— Эй, пузан! Подойди-ка.

Курлюкин привычно оцепенел. Гога выдул пару колец и эффектно пустил струйку дыма сквозь них.

— Мячик сюда пни. Я тут занят слегонца. Не видишь, что ли?  — И, выпустив ещё одно кольцо, вдруг обронил небрежно, — Пожалуйста.

 Курлюкин  не поверил своим ушам. Смех, издевательства – все, что угодно, но «пожалуйста»?  Метрах в десяти от скамейки на яркой после недавнего дождя траве лежал большой резиновый мячик с зелеными, красными и синими полосками.  У Курлюкина в детстве был точно такой же.

— Да я… — он помялся, — мне как бы некогда…

— И правильно, — неожиданно поддержал его Чика. — Нечего, пусть сам идёт! Не надо, пузо, не пинай.

Утерев рукавом испарину со лба, Курлюкин небрежно разбежался и, нанёс резкий, выверенный долгими тренировками в укромном месте, за гаражами, удар. Сейчас все и произойдет, как он мечтал. Мяч должен был влететь прямо в руки Гоги и, если бы тот не удержал, а на это очень рассчитывал Курлюкин, то и со всего маху — в его кривой нос. Так ему и на…

Мяч, однако, будто приклеенный, не сдвинулся ни на йоту, зато воспарил, но тут же рухнул, привязанным к причальной вышки дирижаблем сам Курлюкин. Лавочка взорвалась буйным весельем:

— А-а-а! — ржал Гога. — А-а-а! Не, ну вы видели, а? Вот же придурок! Я же говорил! Говорил, что так и будет!

— Ы-ы! — вторил ему Мога. — Полный мячик гравия, ы-ы! Отборного! Сам отбирал!

— А я тебя предупреждал, жирдяй! — ухохатывался Чика. — Надо было меня слушать!

— У кого отбирал? — Загорелся новой идеей Гога, — давай им обратно толкнем!

Курлюкин, сбивший дыхание, трепыхался выброшенным на берег карасем, шлепая все еще перемазанными пылью губами в бесплодной попытке вдохнуть хоть каплю воздуха. Сквозь радугу навернувшихся слёз он видел высунувшуюся в окно Задаваку. Похоже, ей тоже было весело.

— Кот! — надрывался над ухом сверчок. — Скорей! Ему без тебя никак!

Отогнав от лица огненные круги, Курлюкин кое-как поднялся и, так и не отдышавшись, зашкандыбал к дереву.

— Эй! — Неслось ему в спину. — А как же мяч? — И новый взрыв хохота.

Стиснув зубы, Курлюкин, карабкался вверх по дереву. Обдирая корой пузо, обмирая от страха и не понимая, кой чёрт его сюда понёс. Не кот же, в самом деле — за котом он ни за что не полез бы, позвонил бы пожарным, и всего-то. И уж точно не для, как его там, развития личности… Разве что вид хохочущей до слёз Задаваки задевал его пребольно, но в этом он не хотел признаваться даже себе.

Продираясь сквозь густую зелень, Курлюкин неожиданно быстро добрался до верхушки. «И, где же этот чёртов кот?»

Чёртов кот, как ни в чём небывало, сидел на ветке и с любопытством разглядывал багровое лицо Курлюкина. Грозившие ему только что смертью птицы исчезли.

— Эй, — позвал Курлюкин ласково, — кис-кис-кис, зараза, иди сюда. — Но кот даже не подумал двинуться с места. — Ты идиот, — обречённо пробормотал Курлюкин и глянул вниз.

Зря он это сделал. Далеко внизу была земля. Очень, очень далеко. На земле текли реки и простирались поля и веси, вздымались до небес горы. По рекам плыли корабли, а по полям гуляли кони… Руки и ноги Курлюкина вмиг стали ватными. Он, как мог, покрепче вцепился в ветку свободной рукой. Это была его вторая ошибка. Ветка хрустнула, и Курлюкин, безвольно раскинув руки, полетел, сшибая спиной все на своем пути. В одной руке он сжимал злополучный обломок предательской ветки, в другой — щедрую пригоршню воздуха вместо кота. Высоко над ним синело огромное небо с редкими облачками, и он в него падал, падал, падал, заворожённо глядя на серебряную звезду прямо по центру. Звезда стремительно приближалась, увеличиваясь прямо на глазах.

«Эге! — мысленно воскликнул Курлюкин, — да это же…»

— Кот, — Вцепившись в Курлюкина всеми четырьмя лапами, как грузовой вертолет, пропыхтел несносный кот. — Да-да, тот самый. Самый котовый из всех котовствующих тут котов. — И добавил, тормозя падение взмахами огромных крыльев: — Нас, собственно, уже заждались. —  И захохотал отчего-то Задавакинским голосом, переходящим в отчаянный визг.

— Да, — подтвердил знакомый бас. — Давно пора. Не тратил бы время на дурацкий мяч, давно были бы на месте. Сплошной беспорядок во всем.

Курлюкин отмахнулся от серебряной звезды, светившей прямо в глаза и отворив дверь,  отправился на кухню прихрамывая на  левую ногу. Там никого не было, только пахло свежевыпеченными пирогами. Он выглянул в окно.  На скамейке прямо под окном сидели Гога, Мога и Чика. Гога и Мога курили, пуская наперегонки кольца. Чика же просто так глазел на дерево со сломанной нижней веткой. Рядом со скамейкой валялся порванный мячик. И кучка гравия. «Какая маленькая», — удивился Курлюкин. Нога от удара по мячику ужасно болела.

Курлюкин, не торопясь, набрал из-под крана ведро воды, распахнул окно и, не обращая внимания на загрохотавший жестяной подоконник, стараясь никого не обделить, окатил всю троицу. Выслушав вопли, высунулся и беззлобно сказал:

— Ничего, ничего…  так чище будет. — Троица ошалело таращилась, однако, против обыкновения, даже не пыталась хамить. — То-то же, — хмыкнул Курлюкин и пошёл в свою комнату.

 Курлюкин ухмыльнулся, подмигнул кому-то невидимому и принялся, насвистывая откровенно варварский марш собственного сочинения, подметать комнату прихваченным на кухне веником. Ему пришлось раз десять выносить мусор, пока комната не приобрела жилой вид.

 Правая рука, и когда он успел ею во что-то врезаться? совсем не слушалась. Курлюкин аккуратно протер плакат. «Свинцовый Цеппелин». Надо же. Вдруг это, и правда, больше, чем нелепый рисунок на стене.

— Яш, — раздался за дверью неуверенный голос Задаваки, — ты… там? А я пирогов принесла.

  Обломок ветки лежал посреди комнаты.

— С капустой. Твои любимые…

Яшка стряхнул с ладошек пыль, поднял ветку и огляделся: «Ну, что? Всё?  Да, пожалуй, что и так ».

— Иду! — крикнул он. И, с громким, как ружейный выстрел, хрустом, сломал последнюю ветку.

Синее небо сквозь прорехи в кроне дерева равнодушно смотрело в широко открытые глаза Курлюкина.  Огибая его, текли неспешные бурые реки, по которым плыли сшибленные им листья. Рядом стояла Задавака и пронзительно кричала.

Старый плакат с легким шелестом съехал на давно некрашеный пол.     

Звонкая свинцовая капель

Огонь радостно откликнулся на брошенный обломок веселым снопом искр.  И.Г. пододвинул ящик, что поцелей, поближе к костру. Сел, поддернув штанины, и протянул руки к теплу пламени, хотя было  не так уж и холодно. Языки огня жадно потянулись ему на встречу, но поняв, что руки И.Г. пусты, разочарованно отпрянули. 

  И.Г. пошарил в карманах и достал фляжку из нагрудного кармана ветхой армейской куртки, купленной на распродаже на всякий случай. На нашивке куртки все еще можно было различить цифры «4077». Фляжка была красивой, с цветным тиснением на коже, обтягивающей сталь. Ее подарил на дней рождения один из друзей. “Вот, — сказал он, вручая, — теперь и у тебя есть куда налить!” А второй, радостно улыбаясь, уже протягивал зеленую бутылку “Гленфиддик” двадцати лет отроду. “Заодно и чем наполнить!” Как их звали? А, да какая разница.   

 Кожа ветхим мешком висела на ребрах. Казалось, еще немного и она порвется. Ребра нагло красовались в частых прорехах свалявшейся клочьями грязно-серой шерсти. Пес, сидевший на расчерченной квадратиками утоптанной земле, появился из окружавшей тьмы и уставился на огонь, не обращая никакого внимания на соседа. И.Г., впрочем, тоже не особо заинтересовался незваным гостем. Он было потянулся к привязанной к хвосту пса банке — давай, помогу, но тот молча оскалился, слегка повернув морду в сторону И.Г. и тот, пожав плечами, оставил пса в покое. Отхлебнув из фляжки, убрал ее обратно в карман.

И.Г. не глядя снял с правой руки, сверкнувшие в пламени костра кровавыми алмазами на циферблате, часы и запихал их в задний карман стареньких джинс; пододвинул ногой стоявшую рядом с ним сумку и принялся выставлять ее содержимое на ящик, снятый на ощупь со стопки, присмотренной еще днем,  у стены запертого на давно заржавевший замок магазина с вывеской «Магазин №3». Первым появился пузатый многорукий божок размером с кулак И.Г., выкрашенный облупившейся местами черной краской.  За ним последовали баночка с засохшей ваксой, плоскогубцы с обмотанными синей изолентой ручками, угрожающих размеров тесак со следами ржавчины на лезвии, набор цветных мелков в истрепанной коробке, банка с прозрачной жидкостью. Последним он выложил плоский камень с зелеными прожилками.  

 Пес вздохнул и, стараясь не рассыпаться на части прежде времени, улегся, положив морду на лапы.

— Будешь?  — И.Г. вытащил из кармана фляжку и сделал глоток. Скривился. Потряс фляжку приглашающе. – У меня еще есть. “Гленфиддик” по такому случаю, сам понимаешь, не «Макаллан» же было тащить, тридцать девятого года.   

   Пес наблюдал за саламандрами в языках пламени, деловито копошившимися в обломках старых ящиков, щедро отваленных им И.Г. На лестное предложение пес ответил, не отрываясь от огня, едва слышным бряканьем банки, привязанной к хвосту.

 Поколебавшись, И.Г. поставил фляжку рядом с остальными вещами. Попытался выбить из баночки окаменевшую ваксу. Ты неожиданно легко выпала круглой тусклой глиняной блямбой. И.Г. покрутил ее, рассматривая. Вздохнув, разломил пополам и кинул в огонь – там ей самое место.

— Ну, что – твое время. – Громко сказал он, вытерев руки о джинсы, и взял тесак. Пес зевнул. И.Г.  примерился к божку и опустил нож. – Черт!  Да ладно, тебе же руки не нужны.  Ты же, как бы, Бог, да? Тебе вообще все это не нужно, правда же? А мне должно хватить. – Он снова примерился.

  Игорёша сжался, ожидая неизбежного. Божок лежал на полу бессмысленно улыбаясь трещинам на потолке. Одна из его рук согнулась и смотрела не вверх, как всегда, а за спину. Над божком нависал дед. Руки в брюки, вечная его шапочка непонятно как удерживается на лысой голове, в глазах огонь, рот приоткрыт – сейчас вылетит пламя… Он этого божка получил от своего деда. По крайней мере, именно так он говорил, отгоняя Игорёшу от игрушки, стоявшей на комоде. Память, детеныш, это — память. Ты это понимаешь? А ну, упадет на тебя невзначай – зашибет ведь. Подрастешь, все равно твоим будет.   

— Не переживай, это всего лишь… А давай мы его починим? Вместе.  Ну не плачь, все это можно исправить, ну? Ничего же непоправимого не произошло.

Игорёша, шмыгая носом, держал баночку с черной краской, пока дед подкрашивал старого божка, выпрямив погнутую руку.

— Ну, вот и все. – Сказал дед и потрепал Игорёшу по голове. – как новенький.     

Тесак легко вошел в мягкий метал. И.Г. порубил обломки рук на мелкие кусочки и заполнил ими коробочку из-под ваксы. Как когда-то. Правда, тогда он свинец добыл из кабеля, оставленного просто так в яме, вырытой трактором. Топорище обуглилось, его и вовсе выкинуло из ямы, но кусок свинца он добыл. Света в их доме не было дня два. Потом привезли новый кабель на огромной деревянной катушке и он, подкравшись поближе, расширял свой словарный запас вместе с из неоткуда появившейся оторвой из второго подъезда, глядя, как угрюмый человек с паяльной лампой, сваривал кабель, громко рассуждая о идиотах по жизни. Речь сварщика была скучна, и Гога, запомнив получше пару выражений, ушел за гаражи. Там были друзья и Гога собирался поразить их своими познаниями.                    

 Так как же ее звали? Пес неожиданно завалился на бок. Заснул? Да и черт с ним.

 Баночку с обломками свинца И.Г. пристроил в костер, на два поставленных рядом друг с дружкой кирпича, и подгреб огонь поближе. Тогда, за гаражами, он, убедившись, что никого рядом нет, поступил так же.

Пес, приподняв голову, взглянул одним глазом на И.Г. и снова расслабился.  

— Да, пора, знаю. – И.Г. осторожно потыкал в баночку. Расплавленный свинец пошел рябью, разбрызгав отражение прыснувших прочь язычков пламени. – Готово, — известил он пса.

Пес вздохнул и встав, было, снова повалился на землю. Зевнул во всю пасть и затих, прикрыв глаза.

 -Как хочешь, — И.Г. взял две заготовленные дощечки – на этот раз все должно было получиться.

  Оторва небрежно кинула плоский камешек на квадратик, в котором уже лежал его победительный камень, привезенный в прошлом году с моря. Уж что-что, а кидать она умела здорово. Его камень вылетел из квадратика под радостное хихиканье сидевших на лавочке у подъезда подружек. Не обращая внимание на Гогу, Оторва запрыгала на одной ножке по расчерченному квадратиками асфальту и завершила игру одним хладнокровным движением.

— Выкуси. – Бросила она лениво, не глядя на Гогу и протянула презрительно, – Чемпио-о-о-н…  

— Дура!  — Крикнул Гога и ушел со двора, сжимая кулаки.

Пес вдруг хрюкнул совершенно по поросячьи и баночка выскользнула из сжимавших ее палочек и упала на землю, расплескав содержимое.     

— Да что же ты…

 И.Г. опустился на корточки и потыкал щепкой в мгновенно застывший странной медузой свинец. Медуза не отвечала. И.Г. кинул щепку в огонь и сел обратно на ящик.

— Ну, и что же ты наделал?

Пес шумно выдохнул:

— Я-то тут причем?  

 — Действительно, — пробормотал И.Г. – Когда ты был причем? Ты даже не можешь вспомнишь, как ее звали. Старый склеротик.

 Пес равнодушно изобразил заинтересованность. И что с того?  И.Г. полил медузу из бутылки. Та отозвалась, было, легким шипением, да затихла и больше не реагировала. И.Г. поставил пустую бутылку обратно на ящик и поднял, все еще горячую, медузу, повертел в руках разглядывая.  

— Мила! Сколько можно тебе кричать? Немедленно в машину – поезд не будет нас ждать!

Милка посмотрела на замершего Гогу. Сверкнув глазами, она вытащила из кармашка комбинезона руку с зажатым в ней  битком, которым она вынесла его:

— Вот. – Сказала она, всовывая  в руку Гоги, хранящий тепло ее ладони камень и резко повернувшись кинулась к изведшемуся уже такси.

— Погоди, — прошептал Гога – я сделал для тебя… Сделаю, обязательно сделаю лучший в мире биток… И обязательно найду тебя, обязательно…

Теплая медуза в руках И.Г. затрепыхалась и, вырвавшись, поплыла через подёрнувшиеся пеплом едва тлеющие угли костра в подкравшуюся к ним уже вплотную тьму.  Следом за медузой, радостно улыбаясь двинулся вприпляску, размахивая оставшимися руками, божок.

— Давай за мной, — крикнул он, махая рукой, — не плачь, мелкий, все отрастет рано или поздно.  А я тебе давно простил, не плачь! Смотри! – И он замахал всеми своими руками, как будто и не терял ничего.  – Главное – помни! Больше не забывай…

 Помедлив секунду, следом за ними отправился и Игорёша. Он переступил через кострище и, крикнул, смеясь:

 — Эй, подождите, я вспомнил! Надо же, думал уж никогда. Вспомнил! Да подожди же ты!

Пес смотрел, как легкий предутренний ветерок пытался раздуть угольки, но лишь задувал последние искорки. Когда отчаявшийся ветер махнул на все и отправился по своим делам, оставив укрытый свинцово-серым пледом холодное кострище, веревка, которой банка была привязана к хвосту пса, рассыпалась в прах. Пробегавший мимо по своим неотложным делам толстый соседский мальчишка пнул ее, и понесся дальше даже не посмотрев куда она полетела.   

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.