Рисунок

  Траченное временем чучело ворона, стоящее у меня на письменном столе ведет себя вполне обычно. Как и подобает старым, пыльным чучелам. В разговоры не встревает — и на том спасибо. Хотят, иногда по хитрому блеску глаз видно, что ему есть, ох есть, что сказать! И, подозреваю, не в мою пользу. Учет ведет, паршивец. Интересно, кому он собирается сей счет предъявлять?

Пыль я с него стряхиваю регулярно, но все равно это не очень помогает — некогда иссиня-черные перья, нынче выглядят тусклыми, совсем неживыми. Да и пыль с годами упорно накапливается в трудно доступных местах. Так, что изредка… Сегодня, кстати… Да, точно! Сегодня, как раз такой день, когда я позволяю ему… Да ладно, лети уж, — машу рукой, глядя на его нетерпение. Ворон расправляет крылья и… Вот же мерзавец! Ставит здоровенную белую, жирную отметину на свою подставку.

— Я же тебя последний раз лет сто назад кормил, — рычу я в почти не напускном бешенстве.

Ворон гордо задрав клюв прочищает горло и радостно каркает,

Семьдесят семь! Но для хорошего человека ничего не жалко. Вот, поднакопил. Чтобы весомее было.

И кто, по твоему, это убирать будет?

— Ты хозяин, тебе и тряпка в руки, — хихикает наглец уже с каминной доски, куда он перебрался пока я размахивал руками. От греха подальше. — Или, руки в брюки. На выбор.

— Кстати, — продолжил Ворон подойдя к рисунку, выполненному гелиевой ручкой и заключенному в простую рамку, — давно хотел рассмотреть поближе. Сам рисовал?

-Знаешь же, что нет, — ворчу, всовывая ноги в тапочки, лежащие под столом — не наделен такими талантами, предпочитаю наслаждаться чужим мастерством. И не вздумай даже прикоснуться к нему, сразу на растопку пущу, не буду дожидаться холодной и длинной зимы — в камин! И все.

— Подумаешь, — фыркает Ворон, отступая подальше от опасного рисунка. Ворон умен, по крайней мере, когда ему это выгодно, и возможности сгореть в огне он предпочитает хоть и не очень приятное, но все же — существование. Пусть и в виде чучела с кратковременными отпусками… По крайне мере, воскресать из чучела все же не так хлопотно, как из пепла. Да и быстрее. Времени для общения у нас, обычно, не так уж и много. Да и не любит он саму идею воскрешения из пепла — у них как-то раз даже потасовка случились с Фениксом, едва разнял. Феникс теперь в одно и то же время с Вороном воскресать не желает. Прям дети малые. Шуружу в очаге каминными щипцами едва тлеющие поленья.

— Опять за свое, — ворчит Ворон, перебираясь мне на плечо — стратегически выгодная позиция.

Помолчи, — отдуваюсь я от летящих прямо в лицо искр, — залетит искра в клюв, выгоришь дотла.

Ворон замолкает. Перспектива выгореть дотла его не сильно радует, полагаю. Хотя и не понятно почему. Огонь приободрившись от моей поддержки просыпается и берется за дело. Языки пламени пляшут варварский танец в очаге, а я сажусь за стол с грубой, дубовой столешницей и смотрю на огненный праздник.

Феникс выходит из камина и настороженно осматривается.

— А где, — начинает она, — где….

— Тут он я, тетеря пустоголовая! — радостно откликается Ворон с моего плеча, — Вот он. Хе-хе.

— Где рисунок, о котором я столько слышала. — становится в позу Феникс, — Лично ты, — фыркает она в сторону ворона, — меня — не интересуешь.

— Я или он? — не унимается Ворон, — ибо непонятно, к кому это ты сейчас обращалась. Можно же подумать, что это хозяин тебя не интересует.

— Цыть! — Прикрикиваю на Ворона и добавляю ехидно, — Камин? Припоминаешь?

— Вынужден уступить грубому шантажу. — Скорбно извещает Ворон. Жаль, слушатели не обращают на него никакого внимания. Правда, делают это довольно демонстративно. — Ты ведь понимаешь, что это именно грубый шантаж?

Прошу за стол, — приглашаю я со всей, присущей мне в таких случаях, учтивостью.

Ворон усаживается на стул с высокой спинкой, откинув фалды фрака и принимается теребить кружевную салфетку с вензелями «НМ».

Феникс возмущенно фыркает и глянув на меня — вижу ли, закатывает глаза в притворном ужасе.

— Не представляю, как такой… — Феникс затрудняется подобрать эпитет ехидно ухмыляющемуся Ворону и тыкает в его сторону сложенным костяным веером, — такой… Имеет наглость сидеть с нами за одним столом!

— Никто не понимает, — радостно возвещает наглец, учтиво склоняя голову в мою сторону.

— Помолчи, — отвечаю, — не огорчай даму, а то у нее случится удар.

— Тепловой, надеюсь, — галантно подхватывает мерзавец, прежде, чем я успеваю вставить слово.

— Да вы тут сговорились! — Феникс вскакивает, швыряя веер на стол, — я не собираюсь и дальше терпеть такое обществе!

— Ну, пожалуйста, — вздыхаю, — я буду держать его на коротком поводке!

— Дожили, — бормочет Ворон, — меня только на поводке еще и не держали. Молчу-молчу! — громко произносит он, почти умоляющим тоном, способным обмануть кого угодно только не меня. — Я буду вести себя строго в рамках отведенной мне роли.

Я хмыкаю, а Феникс снова присаживается и смотрит упрямо в пустоту поселившуюся сегодня вечером в дальнем углу зала.

Ворон, поерзав, устроился поудобней и спросил с откровенно фальшивым интересом, не обращаясь ни к кому конкретно,

— А что у нас с погодами нынче?

Я пристально посмотрел на наглеца.

— А что? — Спохватился он, — Я только для беседы…

Не летные. — Говорю, грозно нахмурив брови, — Осень. Быря на доре. То есть… А, ладно!

— И… Что та Дора? — спрашивает Феникс, игнорируя фырканье Ворона.

— Терпит. — Краткость сестра моего таланта. По крайней мере, сегодня.

Мы все скорбно молчим.

— А… — Не выдерживает Ворон, — Быря… это кто будет?

— Не важно, — вздыхаю и поправляю салфетку на столе, — для

поддержания разговора самое то.

Теперь фыркает Ворон. Просто конюшня какая-то. Но от комментария, воздерживается. Явно, из последних сил.

— Первая перемена! — Возвещает Кукушка в лиловой ливрее, распахивая резные двери над циферблатом и чинно отходит в сторону пропуская вереницу кукушат с блюдами. Тишина, нарушаемая лишь бряканьем судков и топотом малорасторопных кукушат раздражает и я ввожу в мир порядок — толкнув метроном.

— Я бы, — начала Феникс, — А может… А вот что, если у меня, например… У меня друг — художник. — Наконец, решается она на рассказ, — И он нарисовал портрет. Мой портрет, между прочим. Чтобы я его не забыла уезжая в чужие края.

— Хорошенький отъезд, — воскликнул Ворон, — бац в печку, пусть и в доменную и готово! Милый, отъехала по делам, не скучай — скоро вернусь!

— Замолчи, — прошу Ворона, — не перебивай.

— Я ведь просила его… — Феникс засмеялась смешно склонив голову к левому плечу, — а он такой: Извини… Я… Я думал, что мне показалось…

— Идиот! — возмущенно воскликнул Ворон.

— Кто, художник? — Спросил я удивленно, — Но отчего?

— Да причем тут художник, — удивился моей непонятливости Ворон, — Тот псих. Ну, которому показалось.

-Так они, что — разные люди?

— Этот ты у Феникс спрашивай, ее рассказ, не мой.

У меня температура(«три тыщи градусов, — пробормотал Ворон, — в тени» но тут же замолк, глянув на меня. ) Я тогда осталась в комнате одна, когда он пришел. Смешной такой, вихор торчит на затылке. Цветы принес. А мне — какие там цветы, мне («в туалет надо было», — вякнул было Ворон, но я показал глазами на камин и он отчаянно замотал головой. Переждав пантомиму — «ужас», Феникс продолжила) принимать лекарства надо было. Заботливый, да. Капли отсчитал. Пролил немного, пол пузырька, всего. Кинулся вытирать пролитое, схватил со стола бумажку и…

Феникс замолчала. Молчали и мы. Ворон вздыхал, и даже, кажется, утирал слезу кружевным платочком ловко спертым из под руки Феникс. Трубно в него высморкавшись, известил присутствующих:

— Трагедия! Греки! Эсхил — отдыхает.

— Где отдыхает? — Удивилась Феникс, но взглянув на платочек сморщила и без того курносый носик и покраснела так, что стали заметными украшавшие её лицо веснушки. Опять?

— Что, опять? — Фальшиво оскорбился Ворон.

— Ты мне стол не спали! — всполошился я, — успокойся, пожалуйста. Лучше расскажи, что там с листочком со стола приключилось.

— Да небось, вирши очередного ухажера, — хихикнул паршивец Ворон, — А то и собственного изготовления. Стишки пишешь, пламенная ты наша? Пишет! Нет, хозяин, ты видишь? Точно — пишет и сухие цветочки в качестве закладок…

— Портрет. — Прервала Феникс шута горохового, чью роль, отчего-то, сегодня взялся исполнять Ворон, неожиданно холодным голосом. — Мой портрет. Я его обещала беречь. А он….

— Что, не дождался? — спросил Ворон сочувственно.

— Кто, художник? Да нет, дождался.

— А этот, с вихром на затылке, значит — нет. — Хмыкнул Ворон

— Нет. — Коротко ответила Феникс, — И он дождался. Уже потом, когда нашел меня другую.

Снова воцарилась тишина, прерываемая потрескиванием горящих в очаге поленьев.

— А дальше? — Спросил я зачем-то. — Дальше-то что было?

— Он даже не понял, чем он вытирал с пола пролитое. Смял и небрежно выкинул в корзинку. Попал со второго раза. Потом сидел и держал мою руку в своей. Ледяной. “Ну, — сказала я не выдержав.- значит ты не хочешь…” Он вскочил, не понимая, “Я…я… ты что-то хотела?— Феникс улыбнулась, — “Мне кажется, я уже просила тебя… — сказала я тогда, уверенная, что так оно и было, и не понимая его столь неожиданной прямо сейчас неуверенности, — я просила тебя… Поцелуй…” — Феникс вздохнула и махнула рукой, — “Я… Я думал мне показалось… “

— И как, поцеловал? — Не выдержал Ворон.

— Поцеловал. Феникс помолчала, — Целовал, как в последний раз в жизни… На следующий день я уехала. У нас открыли университет. Прямо возле дома. Я никому не говорила, собралась и..

— А он? — спросил я скатывая и расправляя несчастную салфетку попавшуюся под руку.

— Стоял у окна, я обернулась. Случайно. Я не собиралась с ним разговаривать. Если он пол года не мог подойти. О чем? Глаза у него были…

— Навыкате? — обрадовался отчего-то Ворон.

— Мне не видно было. Просто показалось, что он… Когда он выкинул рисунок, я решила, что может и правда так будет лучше?

Я молча подошел к камину, взяв рисунок показал его Феникс — узнаешь?

— Да, это тот самый... — Сказала они, — Зачем ты его хранишь?

— И правда, — пробормотал я, бросая рисунок в огонь. зачем?

Ворон лениво похлопал в ладоши.

— Браво…. — и зевнул.

Раздался бой часов и Кукушка в сиреневой ливрее выглянула — не пора ли подавать вторую перемену блюд?

Погоди, — махнул я рукой, в следующий раз. И помешал кочергой в очаге. Сноп искр взлетевший над полу прогоревшими поленьями сложился в очертания танцующей фигурки, медленно кружащуюся в воздухе. — У нас ведь… будут следующие разы? Кукушка вздохнула и аккуратно притворила двери.

Я сидел за письменным столом и смотрел на ехидно поглядывающее на меня чучело старого друга — Ворона. Я улыбнулся ему в ответ и провел пальцем по подставке на которой он стоял. Ворон разочарованно отвернулся. На каминной доске между старенькой медной индийской вазой с отломившейся снизу ручкой и стопкой книг, с едва различимыми в сумерках надписями на изрядно потрепанных корешках, стоит рисунок в пожелтевшей от времени картонной рамке. Бумага тщательно расправлена, хотя видно, что была она когда-то смята и залита какой-то жидкостью так, что рисунок совсем не разобрать — мешанина хаотических пятен и лилово-грязных разводов. Я уже в который раз силюсь понять, что же там нарисовано.

— Роза, — говорю я Ворону уверенным голосом, — Я вспомнил! Там была нарисована чайная роза! Я эту бумажку вытащил из мусорной корзинки. В… Не помню.

Ворон смотрит на меня оловянными пуговицами глазами.

— А впрочем… я не так уж и уверен.

Я откидываюсь на подушку с выцветшим лиловым штампом на наволочке  и крепко зажмурившись пытаюсь вспомнить, кто же это может быть?

— Карр. — Говорит Ворон и осторожно стучит клювом в забранное частым деревянным переплетом окно. Я смотрю на него сквозь не очень чистое стекло.

Ты за мной? — Спрашиваю отчего-то, хотя и так понятно, что ему больше не за кем: кроме меня в комнате никого нет. Все кровати аккуратно заправлены. Ворон нетерпеливо кивает головой, и я забираюсь ему на спину и крепко обхватываю его шею. Взмахнув крыльями Ворон несет нас над осенним садом, над догорающими костром, в котором дворник сжигает прекрасные, осенние листья. Листочек с портретом выпадает у меня из рук и летит прямиком в костер,

— Стой! — Кричу я, — Стой! Нет!

— Некогда, — отвечает упрямец, — Он нас уже заждался.

И закладывает над костром вираж с оглушительным карканьем. Сноп искр, взлетевший от костра, складывается в хохочущую Феникс, которая летит дальше вместе с нами. У меня отлегает от сердца, — так это… ты?

Дворник смотрит на непонятно откуда появившегося ворона щурясь от едкого дыма,

— Кыш, — бормочет неуверенно, — Кыш…

Ворон каркает и к ногам сторожа в мелкую осеннюю лужицу планирует спертая вороватой птицей бумажка. Тонкими, воздушными линиями на ней нарисовано весело смеющееся лицо, украшенное выцветшими от времени веснушками. Дворник всматривается в поднятый рисунок, пытаясь понять, кого же она ему напоминает, да так и не вспомнив равнодушно бросает бумажку в костер. 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.