Жидкая бумага

Вдох.

Что может быть лучше яркого солнечного утра? Особенно такого как сейчас: наполненного пьяняще—чистым, после прошедшего ночью легкого дождя,воздухом. Прохладный песок приятно щекочет босые ступни. Пляж еще почти пуст. Далеко в море виднеется стайка разноцветных парусов. На подстеленных полотенцах лежат в ожидании утреннего, полезного, загара бледные энтузиасты, боящиеся сгореть от нещадно палящего днем светила. Возле все еще не работающей вышки спасателей под присмотром тренера, группа пенсионеров исполняет что-то отдаленно напоминающее “тай чи”. Тренер с профессиональным энтузиазмом выкрикивает на ломаном китайском команды, равнодушно глядя на потуги паствы следовать его указаниям. Паства, впрочем, ничуть не унывает. Сразу же за линией пляжа сгрудились павильоны кафешек, по большей части все еще закрытых, — утро.

Семен Гумбольдский, старший посыльный банка «средиземноморский кредит», вышедший сегодня в отставку по возрасту, идет по пляжу, загребая босыми ногами песок, наслаждаясь неожиданно обрушившейся на него свободой. В левой руке у него новенькие сандалии с дырочками и черный носок с аккуратно заштопанной пяткой. В правой — смятый рецепт. До открытия аптеки еще куча время, а в дежурную, что работает круглосуточно, добираться неудобно: пилить почти час двумя автобусами с пересадкой. Семен вдыхает полной грудью, безотчетно улыбаясь и бормоча: «Ну, вот и все. Все. Все!» И уже совсем осмелев, принимается размахивать руками при ходьбе, чего не позволял себе со школьных времен. Все его мысли сейчас устремлены к заветной коробке, дождавшейся таки своего часа. В кладовке, на второй полке снизу, в окружении банок с домашним вареньем, стоит, к большому неудовольствию супруги — место занимает, большая картонная коробка с новенькой пишущей машинкой «Оливетти», купленной загодя, лет десять назад на распродаже. Две пачки писчей бумаги и надежно упакованные, чтобы не высохли, два рулончика черной ленты, лежат на машинке сверху. Пузырек с жидкой бумагой Семен купил по дороге с уже бывшей работы. Он явственно представляет себе, как заправит новенький лист, передвинет каретку на середину и напечатает название своего самого первого рассказа. Собственно, названия Гумбольдский еще не придумал, но это сущая ерунда, главное, что рассказ будет отличным! У него накопилось так много историй, что хватит на целое собрание сочинений. Да вот, хотя бы случай, когда мадам Гумбольдская купила ему новые носки, взамен окончательно порвавшихся старых, а они тогда были на отдыхе в… как его? Семен попытался вспомнить и…

Носок. Носок? Гумбольдский остановился, как вкопанный. Где второй носок? Он в растерянности смотрел на одинокий носок в компании безвольно поникших сандалий. Беспомощно оглянулся, надеясь, что беглец еще там, на песке неподалеку, но увидел лишь полоски собственных следов, ведущие к дорожке по которой пришел на пляж, сойдя с автобуса. Весь путь до самой остановки ему был виден. Лавочка на которой он сидел, давая свободу уставшим за долгую жизнь ногам, у самой пешеходной дорожки, стояла как ни в чем не бывало… Но носка нигде не было.

Набежавшая неизвестно откуда тучка, закрыла солнце и все вокруг разом потемнело. Пляж стремительно понесся вниз, оставив онемевшего от неожиданности Семена высоко над съежившимся миром. Там, внизу, он видел крошечную спасательную станцию и муравьев—физкультурников. И мелкие коробочки кофеен, и лужицу безвольно застывшего моря. Замерев истуканом, он боялся даже моргнуть, чтобы не сорваться в открывшуюся вокруг страшную пропасть. Что-то больно кольнуло его в спину и, как проткнутый мальчишкой-хулиганом воздушный шарик, он медленно опустился на песок, но отчего-то оказался на стареньком стуле с фанерным, расслоившимся от времени, сиденьем и алюминиевыми ножками. Официантка проходя мимо его столика, смахнула на ходу невидимые крошки. На столике листок бумаги украшенный вензелями с единственным словом, отпечатанным сверху листа золотыми буквами: «Контракт»

«Нужно подписать», — понимает бывший старший посыльный и ищет в растерянности взглядом чего-нибудь чем можно вывести подпись, напоминающую подпись великого поэта, которой он втайне гордился, но не находит и робко машет официантке: «Можно ручку или… карандаш?» Никто не обращает внимания на его попытки и у Семена мелькает дурацкая мысль: «Неужели его нужно подписывать… кровью?» Но проколоть палец тоже нечем. Семен привстает и тучка, закрывавшая Солнце немедленно исчезает, позволив заскучавшему было Солнцу вновь залить все вокруг веселым светом.

Семен перевел дыхание, осторожно отряхнул шорты от налипшего песка и, затолкав осиротевший носок в карман, двинулся дальше к единственному открытому в этот час кафе, на пустой веранде которого неприкаянно бродила давешняя официантка. «Нужно выпить кофе, чтобы прийти в себя. Или воды, — подумал он, — Да, воды. В такое время пить кофе нельзя, сначала таблетки и лишь через полчаса… »

Пошарил в карманах в поисках таблетки, но наткнувшись на носок, вспомнил, что таблетки закончились и лучше бы ему было проехать с пересадкой и купить их, чем… Расстроенно махнув рукой, Гумбольдский посмотрел на энергичного тренера: «может тоже записаться? Вместе с супругой». Но представив мадам Гумбольдскую тут на пляже среди остальных, содрогнулся и решил даже не заикаться о крамольных мыслях.

Дойдя до колеи, пересекавшей пляж наискосок, оставленной в песке трактором убиравшем ночью пляж, Гумбольдский обнаружил в ней раздавленную кошку.

«Тьфу ты, пакость какая!» — Насупился Гумбольдский, и осмотрелся в поисках кошачьих следов. Кошка черная с белым пятном на лбу. Солнечный луч, пробравшийся в колею, подскользнувшись на пятне, потонул в бурых болотцах ничего не выражающих глаз. Семену никак не хотелось приключений на свою голову. «Хотя, — подумал он, — если кошка уже мертва, значит она ничем навредить не сможет. Или может?»

Прямо за колеей он увидел черный комок. «Ура!Нашелся! — застучало у его в голове, — фух, какое облегчение, да и мадам Гумбольдская расстраиваться не будет. Но, погоди — я же там еще не был — как носок мог там очутиться?» Семен растерянно осмотрелся по сторонам, но ничего нового не увидел и на этот раз. Присмотревшись получше, понял, что это был вовсе не носок, а большая, отчего-то черная, лягушка. Лягушка смотрела на Гумбольдского вызывающе и он снова запаниковал.

Холодная лягушка, непонятно каким образом попав ему в грудь, затрепыхалась и Семен беспомощно огляделся в поисках чего-нибудь на что можно срочно присесть. Не отыскав, осел на песок. Из внезапно ослабевших рук выпали сандалии и легкий ласковый ветерок понес его рецепт к физкультурникам. «Надо было ехать в дежурную, — мелькнуло в голове, — еще вчера. Доктор же сказал не геройствовать…»

— Вам плохо? — спросил подбежавший тренер, протягивая подобранный рецепт Гумбольдскому. — Вызвать скорую? — И не теряя времени, принялся набирать номер на мобильнике. — Алло! Тут человеку плохо!

«Странно, — подумал Семен, глядя на суетившегося тренера, — как странно… Кто-то еще носит усы? Я уже и не помню когда последний раз их видел. Надо будет запомнить. Мне теперь все нужно запоминать.» Вокруг них сгрудились старички, обрадованные неожиданным перерывом. Бойкая старушка в желтой футболке и нелепой шапочкой с Микки Маусом протягивает ему воду в бутылочке: «Пейте, молодой человек». Сквозь шум в ушах Гумбольдский слышит завывания приближающегося амбуланса. «Быстро они, — мелькает у него в голове, — может и на этот раз… »

Выдох.

…огромные стационарные зонты, которые ни черта не помогают от проныры солнца, маящегося бездельем на своем небосклоне. Надо записать, пожалуй, а то опять огребусь за пустую трату времени. Ощущая вполне явственное потрескивание набирающего силы разряда, продолжаю писать:

Белые стулья. Дешевая имитация плетеной мебели. Плевок белого солнца приклеился к небу и не желает двигаться уже битый час. Большой зеленый зонт с бегущей по ободу надписью “Карлсберг” от него не спасает вовсе. Столик стоит так, что тень от зонта падает строго на невысокую балюстраду окружающую веранду. В тени, на выкрошившейся, давно не крашенной балюстраде сидит кот. Взгляд его…

Пронзительные звуки амбуланса. Откладываю карандаш и смотрю на море. Красные флаги и профессионально-сердитые вопли спасателей: “Девушка в желтом купальнике! Немедленно вернитесь! Чей ребенок без присмотра? Девушка! Немед… Я сказал — немедленно вернись в безопасную зону! Или я сейчас подплыву на каяке, дам по башке веслом и верну в… Я кому сказал! Тебя же мама дома ждет!”

— Еще двести, — говорит официантка бармену, и забирает бокал пива.

С моего места девушку не видать. По-моему, там в узкой полосе огороженной флажками, плещется стопитьсот человек и спасатель блажит просто так, для собственного развлечения. Скучно ведь сидеть целыми днями на своей вышке под зонтом и смотреть, как огромная, аморфная биомасса колышется на волнах, то исчезая, то вновь появляясь на поверхности, стараясь не прозевать момент, когда одна из ушедшая под воду точек не показывается вновь. Хотя, кто их знает этих спасателей. Интересно, какие у них развлечения? Нет, об этом лучше не думать.

Карандаш твердый. И очень старый. Почти как я сам. Хотя нет — насколько я стар и да, стар ли — я не знаю. Точней, мне не положено по условиям контракта знать. Я — наблюдатель. Это все, что мне дозволено. Чтобы не повлияло на результат — так было сказано. Не могу вспомнить кем. Для разнообразия пытаюсь, но тут же сдаюсь. Машу рукой официантке.

— Девушка, можно вас на минутку? — Она равнодушно обходит столик стороной, смахнув на ходу невидимую крошку.— Вот же зараза, — бурчу ей вслед, — но попытаться стоило.

Раскачиваюсь на древнем алюминиевом стуле, ощущая через шорты расслоившееся фанерное сиденье. Как бы занозу не поймать.

Облизываюсь, глядя на высокий бокал с пивом, что она ставит перед молодым человеком за столиком в глубине зала. Он откровенно мается. «Девушку ждет, — решаю я, — не мальчика же». Молодой человек и правда не очень похож на тех, кто ищет радостей однополой любви. Хотя, кто их нынче разберет?

У меня листок бумаги и карандаш. «Больше тебе ничего не понадобится», — было сказано при подписании контракта. С кем я его подписал? Опять нарастающее гудение — стиму… Стимул! Хватаю карандаш. Кот соскочил с балюстрады и, фыркнув в мою сторону, отправился через весь зал. Что его там могло заинтересовать?

Мне кажется, он тоже наблюдатель. Иначе, как, скажите на милость, он может знать о моем тут присутствии? Удар током. «Черт!» — взвываю я, но никто даже глазом не ведет. Хватаю листок и начинаю вновь строчить кривыми буквами на мятом листке:

Кот идет по проходу. Мимо четы старичков, сидящих у самой барной стойки. Перед ними чашечки с кофе и один на двоих кусочек яблочного пирога. За стойкой, с газетой на непонятном языке, увлеченно скучает бармен. По моему, он больше исподтишка смотрит на официантку, прикрываясь газетой. Слева от него огромная кофейная машина. Машина периодически сонно взревывает и, успокаиваясь, выпускает струи ароматного пара, ворчливо шипя и отфыркиваясь. На нее никто не обращает внимание. Разве что официантка наведывается к ней за очередной порцией каппучино или латте. Справа, хорошо видное с моего места, окошко на кухню. За окошком мелькает странный тип, видимо — повар. У него длинные свисающие усы и огромный колпак на голой, как коленка, голове. За ухо заложен карандаш. «Лучше бы поварешка, — мелькает мысль, — а то плотник какой-то, а не повар». Повар берет листочек с заказом и скрывается из виду.

Ощупываю коленку рукой. По моему, степень волосатости коленки ровно та же, что и всей остальной ноги. Ясно. Вычеркиваю «голой, как коленка». Осталось придумать, что написать взамен. Ведь повар и правда — лыс. Лыс абсолютно. Лыс как… нет, это уже слишком. Бильярдный шар — не менее избитое клише. Да и не играю я на бильярде. Как ладошка? Как попка младенца? Как… Лысый — как??? Вновь появившийся повар равнодушно смотрит в мою сторону. Его длинный дуремарский нос свисает к подбородку. Сняв колпак, повар промакивает лысину носовым платком. Карандаш вылетает и катится по проходу. Он не абсолютно лыс, у него просто огромная залысина, украшенная на макушке мелкой опушкой… Твою ж ты мать! Опушкой? Опушка! Какая свежая метафора — только что из нафталина!

Откладываю карандаш. Надо успокоится. Игнорирую очередной удар током. Отвяжись. Мне нужна передышка. Мне нужно подумать.

— У тебя в контракте сказано, что ты наблюдатель. — Говорит непонятно когда подошедший кот, — просто фотоаппарат. Твое дело смотреть и фиксировать. Все. Никакой отсебятины.

Все-таки, он тоже наблюдатель. Забавно.

— Я…, — бормочу тихо, — и так только фиксирую… Мне бы пива. — Неожиданно слетает с губ.

— Перебьешься, — Фыркает кот, вспрыгивая на старое место.

Официантка швыряет на стол картонку с эмблемой «Туборг» и ставит на нее бокал с пивом «Карлсберг». Так написано на бокале. И вытащив из пепельницы смятую бумажку,осторожно разворачивает ее. Старый, вылинявший рецепт.

Пригубливаю осторожно. Лучше б я этого не делал: вместо успокоительной прохлады в меня вливается огненный вихрь. Легче не стало.

— Еще триста, — кричит официантка и бармен лениво откладывает газетку в сторону.

Утираю листочком бумаги пот со лба. Единственное материальное, что я могу ощутить в этом мире. А нет — еще карандаш! Без него, как вспомнить? Хотя, вспоминать — та еще мука. Иное вспоминается, как вспышка: раз и ты хватаешься за голову и раскачиваешься, пусть и мысленно: «Боже! Какой же я был идиот! Ведь всего-то и нужно было… Ведь можно же было… »

— Не отвлекайся, — Мявкает кот, — время отпущенное на твою передышку вышло.

— Да я и не спорю, — судорожно вздыхаю я, поняв что забыл дышать и тут же огребаюсь полноценным разрядом. — А-а-а! Вот зачем это надо было?

Хватаю листок и вытерев его о шорты принимаюсь писать:

По проходу меж столиками носится ребенок. Мальчишка. Лет пяти-шести. В руках у него игрушечный самолет с пропеллером. Пропеллер крутится. Не очень споро, но заметно. Мальчишка для надежности подталкивает его указательным пальцем с криво обгрызенным ногтем. «Ж-ж-ж-ж!» — Гудит мальчишка шмелем-переростком. В зал входит пожилая пара и усаживается у входа. Следом за ними — молодая девушка с рюкзачком. В кармашке рюкзака виднеется бутылка минеральной воды. Под клапаном, кажется, куртка. Зачем она ей в такую жару? Или это коврик? Девушка обводит зал взглядом и замирает. В дальнем углу, слева от стойки, расположилась пара. Кофе у них давно остыл, но они этого не замечают. Муж сидит лицом ко входу. Наткнувшись на взгляд вошедшей, он съеживается от неожиданности, заметно побледнев. Девушка застывает. Ей на встречу радостно улыбаясь, едва не опрокинув пиво, поднимается молодой человек в кожаном пиджаке. «И все таки — девушка!» Но она не смотрит на него. Молодой человек приглашающе машет, но девушка продолжает смотреть на отца мальчика. Пауза длится, кажется, бесконечность. Пылинки, хороводившиеся в солнечном свете и те застыли, боясь пошевельнуться. Даже мальчишка с удивлением уставился на странную посетительницу.

— И… — Жалко бормочет отец мальчика, — И…

Губы девушки слегка дрогнули и сжались. Глаза, это видно даже отсюда — потемнели. Она бесконечно длинным движением тянет с плеча рюкзак.

Мать мальчишки, споткнувшись посреди заготовленной на зиму тирады, с удивлением смотрит на мужа.

— И…? Что — «и»? — Фыркает она, — Ты что, вот сейчас, в такой момент и не слу-уша-и-ишь? — Изумленно тянет она голосом стремящимся сорваться в привычную истерику. Но натолкнувшись на совершенно немыслимое невнимание с его стороны, оборачивается и…

— Да нет, я… — Бормочет муж, судорожно пытаясь перевести взгляд на жену, — Я… Извини, что ты сказала?

Откашливаюсь прочищая горло. Но так и не сказав ни слова швыряю на стол карандаш.

Старушка качает головой:

— А помнишь, ты тогда…

Спутник накрывает ее руку ладонью.

— Тогда? О чем ты? — едва заметно кривится он и, бросив беглый взгляд на девушку, пытается подцепить кусочек пирога, — Все что осталось в прошлом, пусть там и остается.

Старушка что-то говорит ему, и смеется тихим, немного визгливым смехом.

— Нет, я не помню как ее звали, — ворчит он желчно, — не помню, хоть убей.

— Как хорошо, что ты тогда не ушел с ней.

Старик угрюмо ковыряется ложечкой в пироге.

Девушка выхватывает из рюкзачка открытку и разорвав швыряет ее на пол.

Бах!— выдыхаю сквозь неожиданно онемевшие губы, — Ба-бах…

Старик застывает, так и не донеся пирог до рта и начинает медленно крениться вбок.

Карандаш вбитый, чтобы не болталась спинка, вылетев из-под опрокинувшегося стула, лениво катится по проходу меж пустыми столиками.
Вдох.
Непонятно когда подошедший Бармен, отодвинул стул за моим столиком.

— Позволите?

— Да пожалуйста, — вздыхаю в ответ, — все равно, кажется, все кончилось.

— Да, я вам счет принес. Вот. Чаевые включены.

Бармен кладет на стол скромный по размеру счет и толкает его в мою сторону. Я кладу на него руку и смотрю на бармена:

— Может…

— Конечно, — улыбается он — ты можешь заказать еще что-нибудь. Позвать официантку?

— Я не уверен, — тяну я, — стоит ли? Кажется и правда мне уже ничего не надо.

— А как же — стать писателем? «Оливетти» в шкафу?

— Откуда… Погодите, это же ты… Ты — тот самый человек, что продал мне машинку на распродаже. Я тебя узнал! Ты еще про контракт что-то говорил, мол, тогда со скидкой… Погоди, так о чем тогда речь была?

— Ты же его подписал. Неужели не читая? — довольно хмыкает бармен, — понимаю, на девиц производит впечатление.

— Но я… Супруга была бы недовольна, что я такие деньги на бесполезный в хозяйстве предмет…

— Ты должен был запоминать и рассказывать. Всего-то и делов—то.

— Я и запоминал, кажется. А о чем рассказывать-то?

— Про свою жизнь. Или чужую. Нам все интересно. На твое усмотрение. Согласно контракта.

— О, да — саркастически кривлю губы, — я расскажу про тележку — мою боевую подругу, на которой развозил почту между столами. А больше и не о чем, пожалуй.

— Не о чем? А как же носки?

— Носки… Только и осталось. Все остальное вы и сами видели только что. Супруге, хотя она и так все знает, может показаться интересным. Она любит такое, особенно, когда с подругами по телефону.

— Смотрел, но не видел, запомнил, но не понял. Обычная история.

— Я, пожалуй, пасс.

— Так вот просто? — Собеседник приподнимает брови, — другие бьются за такую возможность, уж и не представляю — почему. Некоторые — так просто львы! Вот мы и решили провести эксперимент с контрактом.

— Я… я погорячился и машинка была, она была такой красивой…, — Я вспомнил девушку из секретариата, что выписывала мне справку на кредит, — а я… смеялся и подарил… пригласил ее, но… Нет. Я не готов и, кажется, никогда не смогу.
— Как хотите, — пожимает плечами бармен, — извольте жидкую бумагу. Во всем должен быть порядок.

— А кот, он что — тоже в эксперименте?

— Что? — Удивляется бармен, — ах, этот… Нет, он просто так ждет своей очереди. Ну и на посылках. Временно. У него осталось… — Он сверяется с записью в книжечке, перелистав страницы. — Ничего у него не осталось. Странно. Чего он тут делает тогда? Вот же хитрое создание.

Я протягиваю ему пузырек и он, аккуратно открутив крышечку, замазывает что-то кисточкой в записной книжке.

— Собственно, — трясет он ею, просушивая, — у вас все так. Так что, без особых неожиданностей, хотя я все еще не теряю надежды. За машинкой я пошлю, разумеется. Следующий! — Машет он рукой, и я, выронив вилку из руки, выдыхаю полную горечи благодарность, — Спаси…

Выдох…

Черный кот, блеснув изумрудными глазами, соскакивает с балюстрады и нервно подергивая хвостом уходит вслед за катящимся карандашом по ставшему стеной полу в сгущающийся сумрак, заполнивший до краев пространство вокруг.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.