Сеня вернулся. Сказка в черт знает скольких частях, или пока не надоест.

       В Другом городе который день ходили слухи. Слухи, к их чести надо сказать, в Другом городе ходили всегда, просто,  обычно они бестолково шатались по улицам  и приставали  к разной степени беспечности прохожим, отмахивавшихся от них, как  назойливых  августовских мух.

     На это же раз все было по другому и во всем был виноват Дедуля, приехавший в город когда-то на поиски пропавшей дочки с её зятем разгильдяем да так и осевший в нем.  Домой Дедуля ездил только дров бабке натаскать, ну и воды -пока ему Сеня не помог водопровод подвести. Дедуля давно помер и поэтому маялся со скуки.

      — Сеня куда то исчез, — делился он со всеми, кто желал его выслушать, — Просто Мария перебрался в деревню, а банкир Шеккельман, — тут Дедуля становился задумчивым, — банкир…. В общем, он стал Банкиршей. Такая жалость!

     Вопрос подобного рода изменчивости Дедулю не особенно занимал, если честно. Банкир, по его мнению,   явно якшался с  Демоном Максвелла(по крайней мере  так говорили слухи, а уж кому-кому, а слухам  Дедуля верил как самому себе).  Но все равно, ему было явно не по себе от такой статистической флюктуации.  Да к тому же, новоявленная Банкирша тут же уехала в марсианский филиал банка, открытый и возглавляемый Петраковым — там кто-то мухлевал с  облигациями управления марсианскими каналами и требовалось личное вмешательство руководства, и спросить был не у кого…

     —  Это неспроста, — Важно добавлял Дедуля и чесал в затылке, хотя, там ничего, собственно, и не чесалось, но Дедуля  предпочитал соблюдать протокол.  На всякий случай.

    Все слухи сегодня были заняты одной новостью.    «Сеня должен вернуться! Вы слыхали, Сеня возвращается?  Как, вы таки, имеете сказать, что не знаете кто тот Сеня?»

    Впереди слухов носился Дедуля, направляющая и руководящая сила. Собственно, это была идеей Дедули — а давайте вызовем Сеню, у него же в Кривокартинном   переулке и квартира до сих пор стоит. Почти пустая. Правда, какой-то ухарь табличек везде нацеплял: » В этой кровати в период с.. по … спал Сеня- Дракон»,  на спинке стула — » на этом стуле сидел ….»

     Дедуля еще загодя лично проверил, что таблички надраены и сверкают как новенькие, а ту, что была прикреплена к дощатому нужнику в дальнем конце двора, еще и продезинфицировал, вызвав  санэпидемстанцию четвертого порядка.

     Ничья Собака не расстававшаяся  ни на секунду с паровой котлетой, аккуратно вынутой ею из холодильника Эксперта Обалдуево-Пропадайко(«можно  просто Федя»), пока еще была жива,  принюхалась и спросила Дедулю,

  — И где, по твоему, я буду закапывать котлету?

 — Там, где намерена ее откопать, — удивился такому дурацкому вопросу Дедуля, — где же еще?

   Собака вздохнула и решила с котлетой не расставаться. На всякий случай.

    Дедуля распахнул двери и обалдел.  В комнате, возле сениного стола(«за этим столом Сеня Печенюшкин, человек и дракон обдумывал свое знаменитое ограбление».  Какое конкретно ограбление — не уточнялось, предполагалось, что посетитель придет сюда подготовленным двух часовой вводной лекции в городском краеведческом  музее) стоял капитан полиции  ЗлойЗлой  и листал толстую тетрадь.  На спинке стула висела непонятно откуда взявшаяся сенина кожаная куртка с аккуратно зашитым карманом.  Стол и стул были густо посыпаны пеплом. Воняло в комнате барбекью сожженным незадачливым любителем пикников.

   — Что делает этот обалдуй в сениной комнате и где сам Сеня?  — спросил Дедуля у Капитана Злого, стоявшего рядом.

След в жизни

Таракан Казе Халерас сошел с ума ровно в девять тридцать. Поставив на перрон фанерный чемоданчик с наклейкой «hard days bright on your crazy horses», аккуратно счистил щепочкой налипшие на подошвы остатки прошлого и закурив самокрутку со звездной пыльцой пошел по абрикосовой. Абрикосовая пахла парикмахерской и, отчего-то, Чистыми прудами.

На скамейке у пруда сидит Кролик и крошит батон в воду, по которой кроме кругов ничего не плавает. Круги разноцветные, все как один с аккуратной надписью белой краской «Миха и Васо» но Кролик их в упор не видит.

— На юг улетели, — Вздохнул Кролик, и прикурив от самокрутки Казе, выдохнул густую струю паровозного дыма, обильно пахнущего углем и заиграл на альте печальную мелодию без нот. Казе полюбовался, как летают лапы Кролика над большой скрипкой соревнуясь в пронырливости со смычком и вздохнул,

— Я бы еще послушал, но мне пора.

И ушел. Лапы со смычком еще долго летели вслед за ним, но он не обращал на них никакого внимания и те, запыхавшись, в конце концов, отстали и принялись резаться в секу, ожидая пока Кролик придет за ними. А тот, задумавшись об утках, совсем позабыл о руках и играл на альте ногами. Ему даже подавали прилично — трижды пришлось шляпу опорожнять.

А Казе шел себе насвистывая и размахивая чемоданчиком в котором у него лежало резюме: «пригоден, кажется, порою» и смотанная веревка и мешок, хотя, ни в какой путь он и не собирался. Ни в дальний. Ни в ближний. Шел себе и шел. Заре на встречу. Пришел, как и полагается, в тупик. Глядь, а там разум давешний на запасном пути стоит. Под парами, с зеленым горошком — хоть сейчас подавай! Обрадовался Казе, отчего-то, и попер, как на буфет . Проводница, собака злая, не пустила: У тебя билеты, —  говорит, — в общий вагон, а тут первый сорт. Пшел, — говорит, — вон!

Казе пожал плечами, поскольку, по сценарию, надо было чего-то жать, а ничего так и не уродилось еще в это время жизни, расправил крылья и взлетел прямо в рассвет.

Казе твердо верит, что рассвет, в отличии от светлого будущего, наступает обязательно. При любой погоде.

И вот он снова сходит с ума,  поправив черный котелок и подкрутив ус. Ровно в девять тридцать.  Наступив, походу, в рассвет. Ищет щепку, но не найдя, машет рукой и насвистывая «Ту да ру да ру, да ру да ру Эммануэль» идет куда попало оставляя в жизни след.

Ну, разве можно оставить в жизни след, оставаясь в уме? Тем более, в своем.

ВМ

Лимузин выскочил из недовязанного тоннеля  и сказав,  уф-ф-ф-ф!, остановился у обочины.
-Что, страшно? — подначил я его, — А еще хвастал — я его как свои пять пальцев знаю…
-Какое там, — буркнул он и открыл мне дверку, — колесо спустило. И пальцев у меня не пять.
-Да, с колесами  всегда так, — попытался я приободрить его, но видя, что тот задумался и явно не слышит меня, повысил голос, — Может, помочь чем? Ну, там перебортировать….
-Кажысь, дальше тебе пёхом придется, -тяжело вздохнул еще одним колесом Лимузин, — видишь, день у меня сегодня не задался с самого утра.  Сначала рейс твой откладывали дважды, потом ты удрал обратно, сейчас колесо.
-Два, — сказал я.
-Что?
-Два колеса, — пояснил я
-Да у меня еще  есть, только они совсем уж лысые — одно слово, что Лимузин.  А содержание такое, что на лисапед едва хватит. Иди.
Куда, хотел, было,  спросить я, но спохватившись, что уже объявил, что знаю конечную цель, махнул рукой, — ладно, пойду, однако. Сам понимаешь, дела.  Так, вызвать помощь?
-Скажи пусть в этот раз пусть  на пряжу хорошую не скупятся, а то уже достали своим вторсырьем! Представляешь, распустят, какого бедолагу, что уже вконец поистрепался,  смотают нитки в клубок и мне подсовывают за первый сорт. Знаю я их первый сорт!   — Разошелся не на шутку Лимузин и принялся перечислять все случаи недобросовестного отношения к себе.  Я же счел за благо удалиться со всей возможной поспешностью,  пообещав, что как только, так сразу, но он уже явно никого не слышал меча громы и молнии в неведомых мне Черных Текстильщиков.
Я подобрал валявшуюся  на обочине погнутую слегка, но все еще крепкую спицу и опираясь на нее как на трость пошел по дороге бежавшей между свежескошенных лугов. Возле одного из стогов стояла корова с заплаткой на боку в виде ромашки с красной, почему-то, серединой и  мерно жевала пряжу, выдергивая ее из растрепавшегося угла стога. На меня она не обратила никакого внимания.

Genesis

Звали его без затей — Рим. Нет, не город.
Рим, — представился он, сверкнув золотыми зубами. Черт, подумал я, он же не старше меня, значит фиксы, но откуда фиксы, если он студент и даже в армии не был, не говоря уж о зоне. А, ладно, махнул я рукой, какое мне дело, Валерка сказал, что собирается познакомить меня с  таким же  фанатом  Генезиса, как и я, какое мне дело до его наружности?
Рим и правда оказался фанатом. Да таким, что я и не ожидал.  Услышав пару аккордов  из любого концерта любимой команды, Рим замирал сусликом, стоящим у края своей норы и не дышал, пока не отзвучат последние ноты. Ах-хх, выдыхал он и обмякал.
Сначала я думал, что это напускное, все таки, Генезис в те времена( еще  до того, как его покинул Гэбриэль)  был музыкой для интеллектуалов, считающих тогдашний рок-мейнстрим дешевой  попсой и демонстративно покидающих( разумеется, навсегда!) комнату, в которой осмелились включить в их присутствии какую-нибудь Аббу.
Черта с два! Рим знал о группе  все. То есть, буквально все — биографии, привычки, тексты песен наизусть, и не просто тексты песен, что уже само по себе было не просто в семидесятых, а и запросто мог объяснить любые тонкости текста, двойные и тройные смыслы заложенные в них.

Мы шли с ним из столовой  возле медовской общаги, и пельмени съеденные  там мерно хлопали нас в так ходьбе изнутри по стенкам желудка, так, что казалось, что нас окутывает печальный звон.
Вечер. Декабрь. Улица ярко освещена фонарями.  Довольно много народу.  Крупные хлопья снега, как в сказке,  беззвучно валят с невидимого неба и хочется петь, невзирая на  просранную, в очередной раз, жизнь и грядущую сессию полную неизвестности,  невзирая на слипшийся ком пельменей внутри, несмотря ни на что — жизнь, мать ее, удивительна! А уж до чего прекрасна, что горло перехватывает от неожиданного восторга!
Рим  бьет левой в пятак крайнему из встречных мужиков обсуждающих что-то и сшибив с него шапку правой, подхватывает ее и резко рвет вперед, крикнув, — Бежим!
Я, на секунду замешкавшись, срываюсь следом.  А что мне делать? Ждать, что меня повяжут и начнут пинать, огорченные безвременным расставанием с норковой шапкой  мужики? Ну, уж нет. Кто же мои объяснения слушать будет?
В общаге я кинулся искать  мерзавца,  но не нашел — тот как сквозь землю провалился.  Я долго и пространно рассуждал, что я сделаю с говнюком, когда поймаю, но Валерка лишь хмыкал, сверкая очками и подливал в стакан…
На третий день  Рим проявился сияя всеми фиксами разом: Есть! Новый альбом вышел! Урааа!
-Блядь! — Заорал я, какой еще Генезис? Тебе, вроде, всего год осталось учится, а? Сухари насушил?  И какого хера ты меня в это дело припутал?
-Да на, возьми, — удивился Рим,  — ты чего орешь? Вот тебе чирик, если ты сам без улова остался. В следующий раз со второго сбивай шапку. Я же тебе показал как надо. Если хочешь, можем прямо сейчас пойти…
Больше мы не встречались.  Рим ушел полный недоумения, а меня Валерка еще долго держал в охапке. Здоровый, черт.

Чего я это я в воспоминания ударился? Слушаю новый альбом Питера Гэбриэла. Новая Кровь называется. Компиляция  из старых песен, которые так блестяще знал когда-то Рим. Не город.

За час до заката прибыли. Ну, может за полтора, я точно не знаю.

-И? — Спросили мы.

-Да там ночью еще красивше, чем днем!  — Не моргнув глазом ответили нам.  — Родос, ну, те места, которые стоит посмотреть, он  весь подсвечивается.

С тем мы и рванули на берег, чтобы успеть посмотреть хоть что-нибудь пока солнце окончательно не село. А то, иди знай, подсвечивают эти греки свои развалины  или они, таки, уже поняли, что из ихнего кризиса единственный выход — начинать экономить.

Впрочем, за греков мы, как раз,  были спокойны, они всю свою историю экономить и не думали, с чего бы им вдруг начинать теперь к нашему приезду,  но все же. В общем, рванули мы прямо к крепостной стене лихорадочно фотографирую все вокруг.

Наш теплоход какой-то парнишка привязал веревочками рядом с прогулочным теплоходом, палуб на пятнадцать.  Отель, как есть отель:  комнаты с балконами, что там внутри я и думать не хочу. Но мы не завидовали, нет,  мы просто пересчитывали этажи(тут и правда, уместнее этаж, чем палуба) придерживая фуражки, чтобы не свалились.

Дежавю, — сказал я себе, — вот такое вот  дежавю… — я же точно так пялился на Советский   союз, в смысле, на теплоход, на, просто так, Советский союз тогда пялиться было глупо, уж хотя бы потому, что мы в нем тогда и жили, сорок лет тому назад. Теплоход «Хабаровск» на котором мы круизились «по морям и землям Дальнего востока»  был огромным и я его облазил от и до.  Даже в машинном отделении побывал, правда на экскурсии, и в капитанской рубке, и очень гордился, что мы плывем на таком шикарном и огромном теплоходе. В каютах были кондиционеры — я впервые в жизни увидел их тогда. Эйфория продолжалось ровно до того момента, как в порту Петропавловска-камчатского «Хабаровск» бросил якорь в позорной близости к тому самому  «Советскому союзу». Панамка с моей головы слетела  за борт  и отправилась в автономное плавание. А я стоял столбом, пытаясь понять, как же такая махины, на фоне которой наш теплоход выглядел утлым баркасом, вообще может плавать?  И тот, будто услышав, снялся с якоря и неожиданно быстро ушел, подняв волну, на которой «Хабаровск» качнулся и замер пристыженный своим ничтожеством.

Родос и правда был подсвечен и, да, правда, очень красив. Жизнь на острове так и бурлила, правда только на туристских тропах. На очередном  повороте я бодро ответил, —  конечно же я знаю, куда мы идем — нам сейчас направо!

И уверенно потопал в какой-то проулок.   За  десять минут я сто тридцать три раза ответил, «Да, я уверен!» Но на сто тридцать четвертый сломался и сказал, «кажется…» Мы решили вернуться к свету.  За пределами туристических троп, размеченных сувенирными лавками и ресторанами с «традиционной греческой кухней»  жизни не было.  Ну, то есть, совсем. Дома выглядели пустыми, а некоторые  стояли  с заколоченными ставнями. Освещение отсутствовало как класс. Одна-две тусклые лампочки торчащие на стенах непонятно для какой цели на каждые метров сто улицы и это все. Полное ощущение покинутого города. Ни одной живой души, ни одного звука. Не город — склеп. Вернувшись на торную тропу я понял, что все островитяне тут. Мы и они. Они и мы. И даже не хочется думать, куда деваются они, когда уходим мы.

В темноте фотографировать без штатива — затея архиглупая, но я каждый раз щелкаю в безумной надежде — а вдруг, на этот раз… Городские стены ярко освещены.  Делаю шаг назад.  Еще один.  И… Шит! О, Шит! ругаюсь я.  И не потому, что что-то забыл, а наоборот — приобрел. Сука, —  раздраженно говорю я пытаясь, очистить подошву о бордюр. Осел, — хихикает жена, — слишком уж солидная куча для собаки. Да, признаю я, — Осел. Пожалуй, что  — в обоих случаях. Ладно, будем считать, что к деньгам. К большим деньгам, —  поправляюсь, оценив еще раз потревоженную моим ботинком кучу.

ви, таки, в интернете сидите, или просто так?

День был длинным и скучным. До Родоса еще пилить да пилить, а пиво — дрянь, да еще и пожарная, то есть, я хотел сказать — учебная тревога, закончилась и все утомленные необычайными усилиями  по спасению собственных тушек на водах разбрелись лечить растрепанные стрессом нервы лежанием  на шезлонгах возле бассейна с опцией на казино. А я засел на пятой палубе с ноутбуком и грустными мыслями вперемежку с голдстаром. «Так и отпуск пройдет, — думал я тарабаня по клавишам, — не жизнь, а малина. И та второсортная»

—Ви, таки  в интернете? — Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Предо мной стоял вполне благообразный старичок, которого я лично никак бы не заподозрил в знакомстве с таким словом.

—Чивооо? — протянул я, пытаясь включиться в  действительность, в которой живут такие старички.

—Я хотел выяснить, тут ловит? На этой палубе.

—Нет, — огорчил я старичка, — не ловит.

—А на какой ловит? — настырничал старичок, — говорят — на четвертой палубе да.

С трудом подавив вопрос, на кой ему черт интернет, я вежливо, на сколько получилось, объяснил настырному старцу, что на четвертой палубе есть интернет кафе, но за его пределы  интернет выносить не разрешают. — Капитан заругает,-  объяснил я старичку, — но  если дать на рецепшине взятку, то можно, только тихо.

Старичок очень обрадовался и побежал проверять, а я, вздохнув с сожалением,  продолжил вяло клацать по клавишам.

—А что, тут, таки,  ловит интернет? — передо мной стоял другой старичок(хотел сказать в канотье, но увы, я уже сто лет не видел канотье и этот был лишь в панаме) и вежливо тыкал пальцам в мой ноутбук.

—Нет, — отрезал я, — только на четвертой палубе и только по особому разрешению капитана — боятся рассекретить наш маршрут. Кругом пираты, сами должны понимать.- Дедок напрягся — Какие пираты?

—Сомалийские, вы что, не слышали? По корабельному радио передавали. — дедок явно был не в ладах с географией, — а, ну, если сомалийские, то конечно,  как не понять, сомалийские такие пираты,  а… капитан, ну, он как — дает?

—Кому дает? —  удивился я такому гнусному предположению, — капитан никому не  дает, у него работа иная.

-Да-да, — закивал старичок, — ну, я пошел…

И, что совсем не характерно,  ушел. А я открыл  снова ноутбук и тут же захлопнул, услышав, — А, что тут ловит?  —  от бойкой старушенции опиравшейся на своего спутника, лет ста пятидесяти, от роду,  по крайней мере.

-Да! — нервно ответил я, — «голос Америки», когда глушилки на тех. осмотре, ну или пиво по недосмотру завезли в лавку в военном городке.- и ушел на шестую палубу пить пиво и просто так смотреть на море в ожидании прибытия на Родос, пытаясь понят — чего же я  там забыл?

Учебная тревога!

«В связи с международными правилами капитан, чтобы он уже был нам всем здоров, этот капитан,  решил, таки,  провести учебную тревогу. Всем, кто в состоянии —   напялить на себя спасательные жилеты( красненькие такие. Лежат в каютах на… в… где надо, там и лежат. Найдете, короче, если захотите.). Кто  настолько туп, что не в состоянии  завязать две веревочки  и дунуть на радостях в привязанный к нему свисток(что категорически запрещено, кстати), тот ищет ближайшего, мучающегося бездельем члена экипажа. Вы их легко отличите по правильно надетым жилетам — они всю ночь тренировались. Не забудьте —  под жилет требуется надеть теплую, чистую, одежду, желательно с нашитыми на нее именами, чтобы потом удобнее было сортировать то, что будет найдено, если, конечно, да.   И главное — всем, и тому,  кто сумел(получает призовые фишки для казино) облачиться, как положено(если такой найдется), и все остальные  пассажиры собираются в условленных местах. Места обозначены на внутренней стороны двери в вашей каюте. Успешного вам все спасения, вот что, лично я так вовсе не верю. От имени и по поручению капитана и всего экипажа покинувших судно еще вчера, оставшийся на борту магнитофон-сирота филлипс. »  После непродолжительного шипения раздался  огорченный голос филлипса, — «А меня вот опять оставили. Тонуть вместе с вами. Ну, сколько можно! Три недели назад едва просушили и снова. Лучше бы кока оставили, его все равно не жалко — он даже яичницу толком приготовить не может»

Так, или примерно так было сказано по громкой связи именно в тот момент, когда я прицелился было к первой кружке того, что  бармен с наглым видом выдавал за пиво.  Радостно улыбнувшись мне бармен поставил на стойку табличку «Закрыто на переучет» и, мгновенно напялив на себя жилет, куда-то убежал.

—От же холера, — проворчал пересыхающий я, — целый день впереди. На водах, между прочим, а жажду утолить нельзя. Пойдем, я уже это все проходил сорок лет назад и знаю что не отстанут.

—Нас тогда в шлюпки загнали, — вещал я жене на бегу, — надо бы побыстрее, а то нам хреновые весла достанутся — все руки обзанозишь,  пока вокруг судна грести будем.

—А нас, что — на лодки садить будут?    — Спросила пыхтящая рядом тетка.

—А то, — уверил ее я, — иначе процесс завершенным считаться не может. Международная общественность нам это не зачтет.  Нас вот сорок лет назад в японском море на воду спустили прямо в баркасах, а подобрать забыли. Так мы трое суток гребли по очереди, пока теплоход не нагнали. Капитан  потом боцману попытался фитиль вставил, но тот отговорился, что считать только до десяти умеет, и то при хорошей погоде, а мы на тринадцатой шлюпке были. Да, вот и наша каюта, извините, но мы должны…

Тетка прислонилась к стенке и ее принялись кормить валидолом аж две стюардессы разом, ненавязчиво прикручивая к ней, заодно, запасной жилет, видно же было, что ей ни за что не добежать и даже не доползти  до своей каюты, тем более, что та была двумя палубами ниже.

А потом, когда мы после получасовых  поисков информации о том, куда же нам следует прибыть и облачения в жилеты( жена надела жилет задом наперед, а я кверху ногами и потерял свисток) обратились к стюардессе Наташе, мирно пылесосившей коврик в коридоре, за разъяснениями, оказалось, что тревогу давно уже отменили в связи с  тотально неявкой тонущих пассажиров. И я обрадовавшись снова отправился в бар за причитающимся мне жидким средством от моли, прихватив с собой компьютер — у меня оставался не отредактированный, а если честно, то просто еще и не написанный текст, и я был тверд в своих намерениях.

Ну, и поехали!

Отплывали мы долго. Я сказал — «отплывали»? Извините. Впрочем, из меня сорок лет назад не вышло морского волка, а теперь уж и вовсе нет смысла притворятся, будто бы  я знаю как будет правильно сказать по-морскому — мы отплыли. Видимо, мы отчалили. В общем, да ну его к черту. Если в дальнейших рассказах я буду говорить, что я надулся по самые уши коктейлем в баре на шестом этаже, то это не оттого что был пьян, а оттого, что я ни разу не старый морской волк и мне, по большому счету, все равно, что это происходило на шестой палубе, а не на шестом этаже. В общем, стоял я на седьмой палубе и прицеливался, как бы так по ловчее плюнуть вниз, чтобы прямо в пенистую рожу океана попасть.  Было утро, солнечно и весело.  Настроение слегка омрачало лишь невозможность  выполнить задуманное. Во первых, до океана далековато, а брать самолет и лететь шесть-семь часов в одну сторону, только ради того, чтобы плюнуть в океан — не, увольте меня, я для этого слишком  ленив. Во вторых, мы никак не отчаливали. Ну, то есть, время отхода судна давно уже прошло, а народ не торопясь, надо сказать, сильно не торопясь, все продолжал прибывать небольшими группками к трапу, останавливаясь сфотографироваться на фоне судна, порта, вида на море. Фотографировались все без исключения. Снимки одиночные и групповые в разных сочетаниях.  Плюнуть им на шляпы мне не позволяло расстояние, а не совесть, испарившаяся на втором часу ожидания. И я решил залить огорчение, ну, хотя бы и пивом, благо рядом с бассейном и казино был бар на свежем воздухе.

—Пиво! — объявил я бармену, носившемуся за стойкой с ящиками, переставляя их с места на место .

—Ну, да, — удивился бармен, оторвавшись от своего занятия, — пиво. А что?

—Какое пиво есть? — поразился я его недогадливости.

—А, ты об этом -махнул бармен рукой, — Голдстар.  Темный.

—А пиво-то есть? — сказал я понимая, что отпуск безнадежно испорчен.

—Другого пока нет, — радостно улыбнулся бармен, — через пол часа будет Хейнекен.

—Давай, что есть, — махнул я рукой  и сев за столик принялся смотреть как удаляется Хайфа. Удаляется? Черт! Так значит мы, таки, отплыли!

—Слышишь… Егор?, — прочитал я имя бармена на бейджике, — Давай еще…хм, пива. Мы наконец-то  отплыли.  Шансы на спасение отпуска резко повысились.

Вы просто не представляете, какой вас ждет кайф!

В Хайфском порту стояли две ириски. Одна королевская, а другая, так и вовсе золотая. У нее на борту так и было написано —  «Golden Iris» Из под нее проглядывала старая надпись — принцесса… Что там была за принцесса  я так и не понял.  На золотую-то мы и стремились. Не то, чтобы всей душой, так,  с умеренным энтузиазмом, приличествующим случаю.  Раз уж  в наших билетах была обозначена именно она, глупо было сопротивляться судьбе.  Мы влегкую взяли лифт приступом, пробуравившись сквозь толпу пенсионеров юного возраста.  Толпа, все три человека, что-то  бурчали нам вслед — по моему, они никак не могли решить в этот лифт им нужно, или еще какой поблизости есть. Ну, мы такими мыслями обременены не были и поэтому полезли в тот, который нам подали. Выйдя на уровень пассажирского терминала, я тут же прильнул к стене. На нас неслась шарообразная  марроканская  матрона, таща за собой два чемодана размерам не уступающими ей самой.  Проход от лифта к терминалу был узковат и народ разлетался с ее пути, как кегли в кегельбане. Мне их трудно осуждать, потому, что я и сам наблюдал за происходящим прямо из стены, выставив наружу один глаз и пол уха. Приблизившись на расстояние удара тетка взвизгнула — «Вы просто не представляете, какой вас ждет кайф!» — и дико хохоча нырнула в лифт из которого едва успели выскочить давешние старички, видимо, решившие таки, проблему одного лифта на всех.  Мда, — отряхнул я бетонные крошки со стоявшей дыбом шевелюры, — видимо,  на корабле, таки, есть казино, и туда сейчас лучше не соваться.

армифметика

Тиранозавр Костя пересчитывал пальцы на руках, но у него все время не сходилось.
— Эх, какая досада, — сказал он пересчитав пальцы в тридцать пятый раз, — на этот раз семь…
—А в прошлый? — поинтересовалась лягушка Дуся, оторвавшись от вязания носков будущим внукам
—В прошлый тринадцать было, — почесал в затылке Костя. — Кажется… Или — восемнадцать.
—А ты все пальцы пересчитал? — Дуся даже отложила вязанье в сторону, — и мои тоже?
—Даже те, которые у комара Феди. — Вздохнул Костя, — хотя он и в перчатках, —   и неосторожно приблизившегося Комара Федю сдуло за край земли.
—Все таки, есть вещи, которые нам никогда не понять, — Сказала Лягушка Дуся, — Взять, к примеру, пропажу носков после стирки или как ее там, армифметику эту вашу.  Ты бы лучше делом занялся. Посмотри, может Феде твоя помощь нужна, а то он опять с левым Слоном в шахматы до голодного обморока заиграется.