Пять сантиметров высокой моды или сабо, тудыть её в качель!

Из всей обуви советских времен лишь боты «прощай молодость» и вьетнамские кеды снискали мое уважение. Увы, к моде и то и другое имели отношения не больше, чем  «Москвич»  к  слову «автомобиль».  Модным же быть чертовски  хотелось.  И вот я бреду от дерева к дереву, от одного фонарного столба к другому, на ужасных ходулях не чувствуя уже не только ноги,  но и спину и… А что это за хрюканье у меня за спиной?

Нежно обнимаю фонарный столб так уютно расположившийся у меня на пути. Надо же как-то удержаться в вертикальной плоскости. И хотя зрителей, вроде, и не видать, но смотреть на окружающих лежа на асфальте — травмировать их нервную систему, а я не настолько  жесток.  Осторожно поворачиваю голову и вижу — такси! Метрах в трех за моей спиной.  Отклеившись от столба кидаюсь ему наперерез!  Не обращая внимания, что оно, собственно, никуда и не торопится.

Капот я ему не помял. Хотя ощущение было несколько иным, чем при падении мордой в юбку.  Но выдержал.

«Газ-24» была железной машиной. Не такой, конечно, как газ-21, но тоже ничего. Отечественный автопром, как раз тогда решился отойти от производства многоцелевой бронетехники, способной выдержать попадание фауст-патрона и поднатужившись выпустил вместо газ-21  «Шевроле 59-го года» замаскировав его под именем «газ-24».   Она уже с прямым попаданием снаряда не справилась бы, но толщина брони все еще была достаточной, чтобы рухнувший на капот я не мог нанести ему видимый глазом ущерб.  Водила, продолжая хрюкать, задает дурацкий вопрос,

—  Больно?

—  Железная же, — тру явно распухающий нос, — конечно больно. Сам бы попробовал….

— Да нет, я про колодки! — ржет уже в голос  таксист.

— На Южную, — ледяным тоном произношу я, пытаясь выпрямиться в полный рост, что совсем не просто, когда стоишь, опираясь на капот,  — Только у меня денег нет.

— Садись, —  машет  рукой таксист, и утирая слезы говорит совершенно немыслимое,  — так довезу.

Всю дорогу до Южной, таксист рассуждал о моде. Предлагал смотаться к цыганам:

— У них джинсы — самая что ни на есть фирма, не то что у тебя, — вещал он,  — у них цех. Шьют — закачаешься!  Они и сабо делают.  Прямо из Японии.

Я явственно представил себе, самые настоящие японские сабо, вырубленные топором из отечественной лиственницы пьяным цыганом и содрогнулся.

— Нет, — твердо сказал я, снимая с ног туфли, и вышел из такси, — Спасибо тебе,   добрый человек.

— Тебе спасибо,  — Жизнерадостно откликнулся таксист, — скрасил мне воскресное утро. Будешь еще в наших местах в обновках  — заходи, а то  кроме мордобя в нашем околотке — никаких развлечений.

Я шлепал босиком по коридору общаги, радуясь жизни. Туфли же я нес на вытянутых руках,  как несут гремучую змею, или в нашем случае -гадюку, откуда у нас гремучие змеи, если даже «Монтана» у нас — слово написанное на  кожаном ярлыке. Не больше.

Прислушавшись к грохоту туфель в мусоропроводе, я вздохнул — модным мне, кажется, не быть. Вьетнамские кеды ждали меня под кроватью, джинсы, пусть и с лайбой на боку,  были на мне. Любимая разноцветная рубаха — детище отечественного леспрома, пережила всего одну стирку из двух теоретически возможных до перехода в статус половой тряпки,  почти не изменилась в цвете. Жизнь… Вся жизнь еще была впереди, и черт с ней, с модой!

В это время по коридору кто-то процокал сабами — не передаваемый звук. И я вздохнув, прикинул, чисто машинально, сколько мне надо денег чтобы приобрести продукцию отечественного цыганпрома. Выходило, что  слишком много.

Пять сантиметров высокой моды или шел на Одессу, а вышел к Херсону. Часть вторая

Утро тяжелого дня, да.  Девицы-психологини меня бросили у Старкова, забыв, что звали меня их провожать.  Я уже потом понял, что целью коварных девок было подружить бесхозного меня с их подругой, находившейся в раздрае. Ну, я сами понимаете, был парень — хоть куда! В таком-то прикиде. Но предпочитал сидеть в задвинутом в угол кресле. Встать на вихляющие котурны  мне представлялось действием несколько опрометчивым. После двух падений на общественный стол. После чего меня и сослали на кресло.  Мне и водку  туда подавали. И даже капусту иногда.  Закусить.  Я мрачно сидел в углу, страдая, что мои шикарные джинсы никто не видит. И разглядывал исподтишка молчаливую девицу, сидевшую несколько на отшибе.

—  Мы пойдем, покурим, — громко сказала родственница великого поэта, щурясь от едкого дыма. Впрочем, она была слепа как крот, но очки принципиально не носила — они ей не шли. — И полезла в окно.

— Да, пойдем! — поддержала ее Людка гася стопитидисятую сигарету в тарелке с остатками капусты, и взяв Старкова за шкирку вышла с ним в другое окно.

Мы посидели еще немного и оставшаяся со мной девица сказала нервным голосом,

— Ты, что не понимаешь?

— Чего? —  оторвался я от изучения ее коленок.

— Нас же сводят!

Я огляделся и пожал плечами,

— А чё -самое место — у ветеринара.  («алиментного щенка требуй!» — донеслось из-за окна, потом послышалось хрюканье и снова воцарилась тишина. )

— Тебе смешно, что ли? — Девица несколько покраснела, и я испугался — еще заедет чем-нибудь, иди знай их этих психологинь в подпитии.

— Так давай же сводиться! — Бодро сказал я поднимаясь на ноги и делая шаг, к вздохнувшей с облегчением девице. Падение было стремительным и я почти ничего не поломал.   Так, у ножка у стола, наконец-то,  отвалилась и тарелка  с остатками капусты приземлилась мне на затылок.  Носом же я попал как раз на юбку и застыл, пытаясь понять — где я?  Девица с материнским терпением стряхивала с моей головы капусту и бычки, а за окном раздалось радостное,

— Мы пойдем, пожалуй, поздно уже!

И сдавленный голос Старкова — Да у  меня еще зана….

Утром, тут обойдемся без подробностей, я продрал глаза и понял,  что в комнате один. И понял, что мне пора. Потому, что даже для того, чтобы выпить стакан пустого чаю,  пришлось бы отыскать, где на этой улице колонка, отмыть ведро(кроме помойного я никакого больше не обнаружил ) и сходить в магазин, купить заварки.

Хотя, были варианты и попроще, например, утолить жажду из Люськиной миски, но она была пуста, а Люська смотрела недобро, хотя глаз ее и не было видно.

И я решил — в общагу!

Сказано — сделано. Я пошел. Потом заборы на улице кончились я и оказался на огромном лугу без всякой поддержки.  Та-ак, — понял я, — кажется я пошел в другую сторону…

Идти по лугу в туфлях на высоком каблуке оказалось еще  труднее, чем по асфальту. Но я твердо решил -умру, но дойду! И дошел.  Сначала до какой-то рощи.  Потом, через пол часа,  пробившись сквозь невысокий кустарник, вышел к  заводу.  Раз тут завод, значит должны быть люди. Раз есть люди — есть автобус! Ну, хоть куда-нибудь, лишь бы уже ехать а не идти.  Я доковылял до остановки, удивляясь, отчего так мало людей.  «ГПЗ»  прочел я и опустился на скамейку — другой конец города. Тут кроме завода никакого жилья,  И… Блядь! Сегодня же воскресенье!  Транспорт не ходит…

Приплыл.

Пять сантиметров высокой моды или пол сапога в сраку

Не могу не сказать пару слов о Старкове. Или не пару. Хотя, он прямого отношения к моде и не имел, но раз уж он на м встретился, то….   Про   него, вообще, можно говорить долго. Судя по всему, шило в заднице у него произрастало от  цыганской крови.

—  Мой дед был цыганским барном, — На голубом глазу утверждал Старков. Но, сами понимаете,  верить Старкову — себя не уважать.  Врал, а точнее, фантазировал, он без всякого перерыва. Не смущаясь ни чуть, когда его ловили на лжи.  В его оправдание можно сказать, что  врал он, вполне  складно.   Всех это устраивало.  Единственно — не надо было забывать с кем ты разговариваешь и все в полном порядке.

Я пытался у его матушки спросить про деда-барона, но она не очень поняла мой вопрос. Или сделала вид, что не поняла. Да и ладно. От папы мордвина у него было лицо, лысое, как коленка. Единственная поросль, которая у него появлялась —  жиденькие баки, которые он изредка сбривал. Старков, как я уже и говорил, был ветеринаром.  По окончанию Вет. Техникума его законопатили на три года куда-то на севера, где он, по его словам, жил припеваючи, принимая роды у колхозных коров, и ставя клизмы лошадям.  Потом он вернулся в губернский город Т., где и произрастал в своём доме.  Точнее в доме, который ему оставили родители, получившие квартиру на старости лет.   Его ветеринарство  в те времена  выражалось, в  основном, в кастрировании поросят, лечении собак и всякой иной живности, которую ему решались доверить жители околотка.

Ну и ещё ему оставляли собак на постой. По  усадьбе  вечно бродила целая свора разной живности.  В  вольере в стайке жили кролики  и бентамцы, по соседству с рядовыми трудягами курицами, которые свысока посматривали на никчёмных родственников- недомерков,  во дворе,  в будке на привязи обычно  сидел кто-нибудь из буйных.  Как Люська, к примеру.  Ко всем своим подвигам она  однажды  сорвалась с цепи.  Мужик, проходящий мимо забора  решил сказать ей “утютю”. И даже козу показал. Видимо это и переполнило Люськину чашу терпения. Ну, или ей просто скучно было.  Мужика увезли по скорой и долго заштопывали ему живот. От паха до горла.  Забор, между прочим трех метровый.

Остальные  собаки  обычно бродили где им вздумается. Но всем, на самом деле, в доме заправляли коты.

Старков поддерживал иерархию железной рукой. Точнее, сапогом. Метод у него был незамысловатый, но ужасно эффективный — пол сапога в сраку  И уж не сомневайтесь, Старков ни на секунды не медлил с наведением конституционного порядка. Никто, впрочем, особенно и не возражал, кроме нарушителей, да и те с пониманием относились к его усердию — служба-с, ничего не поделаешь.

Как-то раз,  через пару месяцев после знакомства, мы  со Старковым надрались до состояния полного изумления, да я так у него и остался, с кем-то из псов в обнимку на диванчике в сенцах. Диванчик, вообще-то,  принадлежал Шлёпычу, и он мне его деликатно уступил.

А  утром привели собачку.  На лечение.  Собачка, урождённая овчарка,  была  широка в спине, как садовая скамейка. Дышала с трудом. Лапы, выгнутые под тяжестью тулова, как у садовой скамейки,  переставляла  враскоряку. На спине ее, вполне можно было бы загорать, да еще и место для двух бутылок пива нашлось бы.

–Не кушает, – Драматическим голосом  возвестила  Хозяйка, из номенклатурных, – что мы ему не предлагаем -не ест! – И вытерла скупую слезу. – От сервелата отказывается!( Мы вздрогнули ) Мне вас посоветовали.

–Оставляй, – махнул рукой Старков, стараясь не смотреть несчастной  хозяйке в глаза —  посмотрим, что с ней. Примем меры. За результат не ручаемся, но шансы  на выздоровление есть.

И посмотрел скептически на свои домашние шлепанцы, добавил —

—  Хоть и не очень большие.

– Мы тут еды для Масика принесли, – засуетилась дама. И её муж, а может шофёр, кто его знает,  принялся забивать Старковский холодильник колбасой и мясом….

Надо знать, что такое был губернский город Т,  в начале  восьмидесятых, чтобы понять, почему наши глаза вылезши из орбит, никак не желали в них обратно возвращаться.   Старков мгновенно произведя расчеты в уме, глянул на меня. Я энергично мотнул головой  и он твёрдо сказал:

— Недели через две( три, – поправил его я, мгновенно пересчитав колбасу в бутерброды и в, просто так закуску  и сопоставил результат с нашими возможностями), три, —  поправился  Старков, —  приезжайте.

Выпроводив хозяйку, продолжавшую  даже из машины на ходу инструктировать нас, как правильно обходиться с её кровиночкой,  как ему ставить клизмы и чем накрывать на ночь(«Он мерзнет!») мы переглянулись и, пересчитав наличность, бодро  двинулись к  лабазу — жизнь явно налаживалась.

Через условленные несколько недель, хозяйка вернулась.  Вместе с шофером(Мужем? — мы так и не разобрались) она попала на утреннюю кормежку живности.

— Ну как? – Драматически подвывая спросила она, — ему  уже лучше?

— Пошел на поправку. — Гордо сказал Старков старательно дыша в сторону, —  сейчас все сама и увидишь.

Стандартная десяти литровая эмалированная кастрюля перловой каши из брикетов остывала на табуретке, возле плиты.

Старков,  обшарив пустой как полярная ночь холодильник, выволок пачку маргарина и разрубив топором пополам, содрал бумагу и  швырнул половинку в кастрюлю. Бывшая садовая скамейка, а ныне, просто сарделька, ринулась к кастрюле.

— Масик! – Заверещала вдруг дурниной хозяйка, забывшая о драматическом таланте, – Не смей трогать эту дрянь!

От трогания дряни, Масика отвлек пинок, от души и  по привычке отвешаный, забывшимся Старковым,

– Куда, блядь! – Завопил он, – А кошки!?  Извини, – добавил он находящейся полуобморочном состоянии хозяйке Масика,  – У нас тут порядок такой.

Потыкав  пальцем кашу,  Старков задумчиво сказал,

—  Пожалуй, достаточно остыла, —  И облизал палец – не пропадать  же добру.  И подхватил кастрюлю.  Зеленая лицом хозяйка опустилась на освободившуюся табуретку.

Старков привычно произвел вбрасывание метнул кастрюли  на центр комнаты.  Масик немедленно огребся. К  кастрюле, переждав весь кипешь, подошли давно дожидавшиеся своего выхода  кошки и демонстративно принялись клевать кашу.

Каша, подлым созданиям,  разумеется  даром не была нужна, но показать, кто в доме самый главный… такого они, ну никак не могли упустить!

Кошки, поковырявшись немного отвалили и тогда Старков кивнул Шлёпычу. Шлёпычь — хозяйская собака,  истинный аристократ, хотя и из пастухов, не торопясь подошел к кастрюле, аккуратно отъел с краю и пошел по своим делам.
Масик, рванувшись было вперед, получил очередную порцию воспитания и сидел с несчастным видом в сторонке тихонечко повизгивая. Не от боли, нет! От нетерпения.

Тут Старков  дал сделал отмашку остальным собакам. Когда, рванувшаяся свора добежала до кастрюли,  из нее уже торчала задница садовой  скамейки, судорожно выбиравшей со дна  остатки каши…
Не, ну в натуре!- кричал мы  вслед машине, на которой , так и не пришедшая в себя хозяйка, увозила счастливого до немоты Масика, – Он нас объел!

— Но ты видела, как он ест, а? Мы же честно выполнили свои обещания…  Эх, — Старков махнул рукой. – Зато, какая была колбаса-а-а, сто лет такой уже не ел.

И показал денежки, полученные им от благодарного до немоты шофера, показавшего из-за спины полуобморчной Хозяйки большой палец.

Или это был муж?

(продолжение сле…)

Пять сантиметров высокой моды или шел на Одессу, а вышел к Херсону

Люська оказалась девицей не очень общительной. Я сидел в новеньких джинсах прям на земле, рядом с Люськиной миской и рассказывал ей, что жизнь, конечно, говно, но светлые места и в ней, таки,  случаются. Пусть и не так часто, как хотелось бы.  Да хоть бы и раз в год. Люська мои разглагольствования сносила терпеливо.  Привалившись ко мне боком, она  вздыхала, поглядывая искоса, то на свою миску с тоской, то на меня, с сомнением. Но тут цепь натянулась и изумленная Люська уехала, как была, сидя на заднице, в темноту.

— Эй, — Донеслось до меня сквозь недовольное повизгивания Люськи и звяканье цепи, — ты там жив?

— Конечно, — вздохнул я, — мы тут общались, вообще-то.

— Ты, эта, сдрыстнул оттуда быром, пока я ее еще держу!

Я не стал уточнять — зачем мне это, тем более, что уже вполне проветрился. Встал, благо забор был рядом, и подойдя по нему к дому, ввалился через окошко, прямо на Людку все еще державшую мой стакан водки. Я попросил, пока воздухом подышу.

Старков ввалился  в дверь урча, как кот слопавший всю банку сметаны еще до выведения швабры на театр военных действий.

— Вы где его взяли!? — завопил он радостно, обращаясь девицам, — Люська, бля,  в шоке!

— Хорошая собачка, — пробормотал я ища чем бы закусить, но не нашел и встав двинулся к двери.

— Ты куда, — всполошился Старков, — там же Люська от предыдущего не отошла.

— Так — закусить, — совершенно логично сказал я демонстрирую возмутительно не пустой стакан.

— Сейчас, —  запыхтел Старков и выскочил наружу. Следом за ним метнулся Шлёпыч, его верный друг.  Колли по происхождению, философ по велению души.  На ходу Шлёпыч бросил на меня укоризненный взгляд. Мне стало ужасно стыдно. Но  тут вернулся Старков   с пучком укропа  и еще какой-то, не опознанной мною зеленью,

— Ни черта не видно, — объяснил он, — На ощупь рвал. О, лебеда — завтра супчик замастачу.

— Хоть со своей грядки? — Спросила молчавшая до того вторая психологиня, со сдержанной гордостью носившая фамилию одного из самых известных поэтов советской поры, да и являвшаяся ему какой-то дальней родственницей.

— Конечно!  — хихикнул Старков, — с соседской я уже все с Витькой-соседом выдернул. Его баба нас чуть не убила. Витька у меня два дня жил, пока все не закончилось.  Потом в его подвал пришлось пробиваться.

— Откуда у тебя Люська? — спросил я, — ты, что спортивным овцеводством увлекаешься?

— Да не, — махнул рукой Старков, —  поносить дали, пока все не затихнет. Эта же сука чё учудила, на этот раз.  Хозяйка дверь то не запирает, типа, с такой собачкой без надобности.  Тут она побежала в магазин.  Хозяйка, конечно, не Люська, а потом в другой и третий, а там ей сказали, что в универмаге что-то выкинули и она рванула…. Короче.  Возвращается — картина маслом. Весь подъезд  собрался на их лестничной площадке.  Суббота. А Люська, вышедшая в незакрытую ушедшим погулять спиногрызом дверь, сука, всем зайти-то на площадку позволяет: добро пожаловать гости дорогие! А вот выйти — ни-ни…  Причем, народ ученый с прошлых разов-то. Люська, по их словам,  даже не рычала. Она просто сидела на ступеньках и смотрела.  И все стояли. Неподвижно. Не потому, что двигаться тоже возбранялось, нет — овцы же пастись должны, а просто так. Жить очень хотелось. Девятиэтажка. Как они на площадке все поместились, не представляю. Вот мне ее и. Пока страсти не поулягутся.

Тут я понял, что Старков и правда вовремя пришел, уйти бы мне от Люськи и правда было бы не просто, хотя… На сколько я знаю,  и подходить-то  к ней не особо у кого получалось.

Утро.

Это я сразу перескакиваю через кучу событий, ибо иначе я эту эпопею буду еще месяц рассказывать, тем более, что я уже все это и так рассказывал не однократно. Но  некоторые нюансы, я как человек, отчасти честный, должен прояснить для тех, кто с моими мурмуарами еще имел счастья не сталкиваться и пребывает в счастливом неведении.

Почему Старкову  вручили дурную собачку, спутавшую городские пейзажи с бесконечными степными просторами?

Старков был знатным воспитателем (сразу скажу, что с Люськой этот способ не прошел, да никто и не пытался ) и у него был метод. Метод был простой, но ужасно действенный. Назывался —  «Пол сапога в сраку».

(продолжение )

пять сантиметров высокой моды или сука-Люська

А вечером я пошел к Старкову, в Париж. Точнее, в пригороды Парижа. Хотя и не бы еще с ним знаком. Не с Парижем — тот-то я знал хорошо, потому, что там жил Пончик, а Старкова, хотя тот и жил в пригородах, но я знал плохо. Обоих.  Пригороды — да,  а Старкова я знал только по рассказам моих приятельниц- психологинь, которые и зазывали меня к Старкову в гости:

— Он может даже сам будет!  — Сказала Людка взывая к моей сознательности, —  А то потом нам домой возвращаться из тех мест страшно, хоть сколько не выпей.   И вообще, он — ветеринар!

Последний аргумент меня застал врасплох и я согласился, стребовав для надежности адрес. Адрес мне был тут же вручен.  И рисунок местонахождения дома тоже.

— Там таблички от другой улицы висят, —  сказала Людка, — местные и почтальоны привыкли, а вот чтобы просто так найти — ни-ни! Туда даже менты как-то не очень любят ходить.

— А где вход? — спросил я покрутив листочек, в бесплодной попытке понять, что там нарисовано.

— Так в окно можно, — подивилась Людка моей тугодумости, — если с этой стороны, то лучше в окно.

-А-а, — протянул я пытаясь уловить логику, — а с дверью, что не так?

— Да нету там двери, он ею грядку прикрыл, — махнула рукой Людка, — с редиской,  да к тому же там Люська сидит на цепи, — и увидев мои несколько округлившиеся глаза, вздохнула, — Нет. Не я.  Хотя меня, после разговоров с тобой,  уже тоже можно. Южно Русская овчарка. Люська. Нет, не в мою честь. Ты идешь или нет?

— Ради Люськи — конечно! — Радостно сказал я, не уточняя, впрочем, какой Люськи. Во избежания.

Пока я дошел до выхода из общаги, обнаружил интересные анатомические подробности собственного организма — какие-то странные мышцы на ногах в таких местах, что я даже не подозревал об их наличии.

Выйдя из общаги и направившись к трамваю, обнаружил еще один неприятный момент — отсутствие стенок, на которые можно было бы опираться при ходьбе. Туфли, как я понял, имели небольшой конструктивный дефект — тонкую подошву. Они жили своей жизнью сгибаясь и переламываясь в совершенно неожиданных местах и в самые неподходящие, разумеется, моменты.  Пришлось двигаться перебежками от дерева к дереву под завистливыми взглядами студиозусов, бродивших вечером в весьма ограниченном количестве — лето. А на абитуру обращать внимание — себя не уважать, если только не красивая девушка.  Трамвай взвизгнув остановился метрах в десяти от остановки, прямо перед моим носом и я в него впал, с монетой в протянутой руке.

— За проезд, —  пробормотал я истощенный борьбой с модой.

— Садись уж, — фыркнула тетка с билетной сумкой на необъятном организме.

В Париже на меня уже никто внимания не обращал — тут и не такое видывали. И я неровным перескоком добрался до той, не той улицы. И встал в растерянности. Во первых, названий улицы я не обнаружил, во вторых, на ближайшем доме красовалась цифра «24», а мне нужен был дом номер «8» , а всего домов на улице было штук пять. Или шесть,  если учитывать еще и курятник. Улица была пустынной. Посреди нее виднелась огромная «Миргородская» лужа. Хотя дождей не было уже давно. Впрочем, свиньи в луже, тоже не было, так, что задать волнующий меня всего вопрос «Где я?»  было абсолютно не кому.

—  Твою мать! — сказал я громко, — чтоб вас всех, суки!

И развернулся, чтобы отправиться обратно  в общагу, где, по крайней мере я не заблужусь точно, да и бутылка водки у меня в сумке, а уж закусить я как-нибудь раздобуду.

Сквозь щель в заборе на меня смотрела тетка.

— Ты к кому? — Спросила она тоном прокурора,  выписывающего наряд расстрельной команде и я вытянувшись во фрунт четко  доложил,

-К Старкову. Ветеринару.

— Поросенка выложить?  — Почему-то уточнила прокурорша, с сомнением оглядев мою, не очень совместимую со свининой внешность.

-Да. — признался я, — Двух. Я бы и сам их выложил, да никто не возьмет. Обратно принесут.

Прокурорша икнула,

— Тогда подожди, — проворчала   она, отгоняя ладошкой выхлоп от лица, — Он сейчас на соседней улице с поросятами вошкается.

— А где его дом? — Обрадовался я,   сумев, наконец-то задать главный вопрос.

Тетка перестала отмахиваться от собственных угарных газов и ткнула освободившейся рукой в сторону дома «24»

— Вот же он. Только ты в окно, а то евоная псина тебя порвет.

И я полез в окно не задавая уже никаких вопросов, надеясь лишь, что это и правда тот дом и меня не сдадут ментам за проникновение со злым умыслом…..

(Продолжение, конечно сле…)

Пять сантиметров высокой моды

  Ну, вы еще не забыли, что в общагу я вернулся в джинсах с лайбой на боку и праздником в душе? Помните. Тогда продолжим. Праздник мой несколько попритух, когда до меня дошло, что в письме мама упоминала  еще и о туфлях. Туфли, какие туфли? Я кинулся к стоящему  до сих пор на столе посылочному ящику и там действительно оказались туфли.  
 
  Туфли были модные.

   Не, ну на этой чеканной фразе можно было бы и остановиться, но я как честный, иногда сильно себе в ущерб, но все же, человек и принимая во внимание, что многие из тех, кто продирается сейчас сквозь мои записки слишком молоды, чтобы знать что такое тогдашняя мода, просто обязан их описать.
 
    Дело в том, что в те времена была официальная( Да-да, не смейтесь! ) мода  и так сказать, то, что модно было носить. Две моды, как и две морали, в общем, стандарты советской шизофрения распространялись на все.  Население( тогда все, ну почти все — были  населением) честно вырезало выкройки из журнала Работница, ( в местах по глуше  опускались и до Крестьянки, можете себе представить!),  а некоторые даже пытались из этого что-то пошить. И уж самые отважные умудрялись пошитое носить и даже на себе, пусть  и не отходя далеко от  собственного дома — вдруг, что-нибудь разойдется в ненужном месте, да и булавки, знаете ли,  колятся,  без них -то никак: размер-то не тот. Обделенные талантами швей-мотористок граждане понуро шли в магазин и покупали то, что выкинули. А выкидывали хоть и нечасто, но лишь то, что и так следовало выкинуть.
 
   Нет, до Северной Кореи нам было далеко, но это единственно чем можно было гордиться. Если не считать балет и космос.  И измученное неразделенной страстью к моде население принималось смотреть друг на друга и сочинять моду по мотивам иностранных кинофильмов, ибо других источников информации тогда было не густо.  Делали все это счастье реальностью по трудно, но все же доступным ценам, местные умельцы из сэкономленных на основной работе   материалах. 

   А теперь к туфлям, искусно созданных руками Рощиных родителей. 

  Туфли были построены из коричневой, ближе к красному, кожи неизвестного ни мне, ни, я подозреваю, науке,  животного. Скорее всего это был слонопотам, судя по толщине кожи и ее фактуре.  Острые, длинные носки туфель были обиты латунной полоской шириной с сантиметр-полтора, вырезанной неизвестно откуда, зато почти ровно. Каблуки у туфель были высокими. Я не поленился и измерил их спичечным коробком — ровно пять сантиметров. Или шесть.

    —Блядь! — Сказал я восхищенно, — какая крутизна, но это я ни за что не надену! Не-не, даже не уговариваейте — ни под каким соусом!  Ну… разве что примерить.

      На стене у нас в комнаете висело зеркало в полный рост — предмет зависти всего этажа, мы его из фойе кинотеатра сперли по случаю, и я, убедившись, что никто не ворвется в комнату в столь интимный для моего самолюбия момент, взгромоздился на туфли и удержав равновесие взглянул на свое отражение в зеркале.
 —Ну, и что тут такого,  — пробурчал я, — туфли, как туфли — их и не видно почти.

   И сделал шаг к зеркалу поближе, дабы убедиться в правоте собственных слов.

    Зеркало выдержало. Отличные зеркала выпускала в те годы советская промышленность, видимо военное назначение этого зеркала было быть бронебойным щитом  в будущей  атомной войне, а пока его повесили в кинотеатре. Чтобы никто не догадался насколько мы сильны.  А тут мы…, но сейчас не об этом.  Лоб мой выдержал тоже, хотя и не так хорошо, как зеркало.  Огромная шишка, пока еще багрового цвета. И сильное недоумение, сопровождаемое странной мыслью — " А меня-то за что!?"

(Продолжение сле…)
  

пять сантиметров высокой моды или штаны на вырост

  Старков жил в пригородах Парижа. Париж, это не тот, ну, что во Франции, это совсем наоборот, такой район в губернском городе Т.  В самом Париже тогда жил Пончик, тот, что за сигаретами уехал далеко, а Старков в пригородах, если можно так выразиться, но сейчас не об этом, а о том, как  я посылку вскрывал. Так, что  про Пончика я с вашего разрешения как-нибудь в другой раз, а сейчас мы о моем прикосновении к моде говорим, помните?
 Мода от того прикосновения уже оправилась, я надеюсь, и забыла о столь  нелепом случае или вспоминает его с улыбкой, а я вот, почему-то,  забыть не могу.
  
  Посылку я вскрывал в гордом одиночестве: не то, чтобы я опасался обнаружить там мешок овса, но все же у  родителей бывают странные фантазии о том, что нужно их дитяткам на чужбине, иди знай, какая еще им идея в голову придет. Отковыряв крышку я обнаружил там восхитительный синий цвет. Такой синий, какой бывает только у джинсов. И не болгарских, каких-нибудь там, или  марки "Тверь" весьма пригодных для поездки в колхоз на картошку, но и только. Такой цвет…. на лейбле было написано импортными буквами "Levi’s". И тут я остро пожалел, что один в комнате: толпы завистливо смотрящих на такое богатство друзей мне явно не помешали бы.
   "… они немного большие,  но ты наверное найдешь где их можно ушить. Просто других размеров не было. И туфли, самые модные у нас сейчас — их пошили  родители, ну ты помнишь, ты учился с ней, они сказали, что тебе как раз будет"
    Я отложил письмо и встав лицом к востоку сказал — "спасибо!" Три раза. И  подумав немного, еще один раз Рощиным родителям — славные, все таки, люди. 
    Если насчет туфель я как-то и не сомневался — мои тапочки оставшиеся у Рощи были тому порукой, то размер штанов… Я  развернул их — и обомлел: штаны были шестидесятого размера.  По крайней мере.
     Кулюкин! Воскликнул я, никаким ателье я штаны не доверю, только Шура Кулюкин!  И, смотав  штаны, кинулся к Кулюкину, благо до его дома — десять  минут бодрого шага.
   Кулукин жил с мамой и тремя швейными машинками, две из которых были его. На третьей мама шила сама. Кулюкин  был вызывающе худ, и круглый год щеголял в штанах в бело красную продольную полоску, пошитых им собственноручно.  Я подозреваю — из старой матрасовки. Штаны были супер модными. То есть, ушиты до физически возможного предела. А потом, еще чуть-чуть. При кулюкинской худобе его ноги выглядели коктейльными соломинками в бумажной обвертке.
   Ворвавшись  через две с половиной минуты к Кулюкинку я завопил — "Секи, вещь, а?"
   Кулюкин прищурился скептически осмотрел штаны и вынес приговор, — "у меня не та машинка — тут перешивать надо, а на моей — я только могу с боков ушить. Шов не тот.  Ну, и тут немного… " .
  "Давай!" -махнул  я рукой и Кулюкин бодро застрекотал своим зингером.
  
   В общагу я шел в джинсах. Неторопливо шел. Минут сорок. Конечно, лайба, находящаяся не на заднице, как это обычно принято у джинсов,  а на боку —  выглядела несколько странно, но ничуть не портила мне настроение — мои первые, настоящие, фирменные штаны!

 (Продолжение, как вы понимаете сле…)

Пять сантиметров высокой моды или лошадиная фамилия

Посылку я вскрывал в общаге.  Один. Нет, это очень важное уточнение: вскрытие посылки в общаге — всегда было очень непростым делом. Пока ты фомкой поддеваешь крышку ящика, вокруг тебя, плотно сомкнув  ряды, стоят бормоглоты с боевыми ложками наперевес.

У нас был один такой  такой кадр по имени Остап, так вот когда он открывал посылку…

Нет, не так — главное было успеть до того, как он ее выкинет в мусоропровод: за ним, как не прискорбно это отмечать, такое водилось.

Посылки Остап получал регулярно, раз в месяц. Содержимое их не отличалось разнообразием, но Остап не терял надежды на вселенскую справедливость. Приволочив очередное послание из дома( Родители  Остапа жили в деревне под Ангарском. Я не зря написал «Родители» с большой буквы — это ж какое терпение было у людей… Но сейчас не  об этом ) Остап отрывал( чуть было не сказал — отгрызал) крышку и после наполненной скорбью паузы разражался бранью повернувшись лицом к востоку.

Вот тут-то и надо было успеть выхватить посылку, ибо выговорившись, Остап хватал ящик и бежал с ним к мусоропроводу и остановить его в этой  фазе было решительно невозможно.

Остап ненавидел две вещи. Точнее, он ненавидел много чего, но из еды он истово ненавидел две вещи — мёд и сало. Надо ли говорить, что именно они и составляли чаще всего содержимое посылок. Изредка там встречались и полезные для Остапа вещи — зимние ботинки, к примеру, но все остальное пространство до последнего кубического миллиметра  занимали  пакеты с мёдом и шматы сала, завернутые в газету  «Ангарск».  У отца Остапа была пасека и, как у каждого уважающего себя  человека с фамилией оканчивающейся на «о», стайка с поросями. Про Остапа как-нибудь в другой раз, а сейчас  попытаемся вернуться к основной  истории.

Посылку я вскрыл один и офигел.  Не так конечно, как когда-то Мерин, но… Мда, похоже сегодня мне точно не добраться  до основного рассказа, ибо мимо истории про Мерина я пройти никак не могу.

 

Мерин, разумеется, это была кличка, был флегматичен и умом не сильно блистал, так — в рамках разумного: в носу при дамах не ковырялся и уже хорошо.

Кличку он, кстати, жутко не любил, но, песен из слов не выкинешь, именно так его и называли все подряд, что сами понимаете, любви к окружающим не прибавляло. Этакий мизантроп на доверии. Но вот, как всегда неожиданно, хотя и горячо желанно, наступило лето, а с ним и пора стройотрядов. Ура-ура, но! Но именно в этом году Мерин в стройотряд, увы, не попал — врачи зарубили — что то там с ногой. Мерин остался в общаге и принялся за дежурное развлечение — гнобить абитуру.

Пока ему не пришла посылка.

Мерин крутил в руках листок с извещением и морда его лица выражала высшую степень охренения. На стандартном почтовом бланке значилось, «посылка без объявленной стоимости. Вес — 10 (десять) килограмм. Получатель — Мерин.»

— Найду — убью! — Сказал Мерин, бешено вращая глазами и было видно, что действительно — найдет, и совершенно несомненно — убьет, как только найдет.

Мы два дня уговаривали Мерина, что единственный способ найти иуду — сходить на почту и получить посылку.
— Мы снимем с посылки отпечатки пальцев и потом их сличим, — убеждали мы Мерина, но он был непреклонен. Клюнул он лишь когда я в доказательство серьезности наших намерений продемонстрировал ему моток клейкой ленты, которой собирался снимать те самые отпечатки.

На почту мы пошли все вместе. Впереди гордо вышагивал Мерин, за ним мы — группа аморальной поддержки.

— Какой же ты Мерин, — Оскорбилась дама в окошке, — у тебя фамилия не такая, как в извещении.

И нагло вернула обалдевшему Мерину заполненный бланк.

— Я… я — Мерин! — возмутился Мерин, и кивнул на нас-, — Вот! Они могут подтвердить!

Мы радостно принялись подтверждать, мол, мерин — никаких сомнений! Но тетка нас слушать не желала и мы ушли не солона хлебамши. Точнее, Мерин-то был в пролете, а мы — точно нет.

Эпопея с походами на почту длилась неделю. Мерин, человек по крестьянски обстоятельный, брал работников связи измором. Он приходил один и с группой товарищей, готовых под присягой подтвердить перед почтальонами, что перед ними  именно Мерин и есть!

Мерин наглядно демонстрировал дуреющим от натиска почтарям, как из его фамилии производится слово Мерин. Рассказывал, что такая же точно кличка сопровождает всю жизнь его папу. Что его прадедушка хотел было из-за этого сменить фамилию, но был нещадно дран розгами собственным папой и передумал. Советская почта стояла насмерть — где в твоем пачпорте написано «Мерин», а? Нет — до свидания. И вся недолга.

А потом, когда нам это развлечение уже изрядно поднадоело, почта, совершенно неожиданно, рухнула, не выдержав напора неистового Мерина, и он таки получил вожделенную посылку.

В общагу мы шли построившись свиньей, как тевтонские рыцари. Впереди шел Мерин, держа на вытянутых руках тяжеленную посылку и мрачно улыбался.
В общаге, в торжественно обстановке, при большом стечении зрителей Мерин оторвал крышку, трясущимися от волнения руками, и обомлел.

Посылка до краев была наполнена отборным овсом. Сверху лежала лаконичная записка — «Мерин, это все тебе». Подпись — «Друзья».

К чести Мерина надо сказать, что громче всех хохотал он. Или ржал? Уж и не припомню что-то…

пять сантиметров моды или некоторые любят погорячее

Роща приволокла из кухни бутылку, но чего-то красного.
—Я водку не буду, — радостно сказала она плюхнув на письменный стол, оставшийся в ее комнате еще с беспечных, школьных времен,  стаканы и тарелочку с чем-то пригодным для использования в качестве закуски без видимых последствий.
Я закурил приму. Наверно с четвертой попытки. Предыдущие у меня провалились: мне все никак не удавалось размять сигарету не растребушив ее трясущимися от пережитого руками. Обогащенный таким опытом, в  туалет я благоразумно решил сходить попозже.
Рощина мама заглядывала пару раз,  выманивая Рощу в коридор. Та кривилась и выскальзывала за дверь.

— Да все у нас есть, — слышали мы с Копейкой  раздраженный голос Рощи, — никакого горячего нам не надо, мы сейчас посидим и гулять пойдем!

Пока  Копейка с кривой ухмылкой строгал шмат сала, я судорожно хлебнул водки и закашлялся. Потому, что сигарету забыл изо рта убрать. Роща почти натурально ахнула и я тут же оказался на кухне заботливо придерживаемый Рощиным папой и обмахиваемый полотенцем Рощиной мамой.  Брат Рощи стоял в дверях и мрачно наблюдал за всеобщим переполохом. Судя по обреченному лицу, ему явно не впервой  приходилось наблюдать такую картину и он прекрасно знал что за этим последует.

Роща отбила меня почти живым, в тот момент, когда Папа клялся, что свою швейную машинку он подарит мне если что, а Мама благоразумно предлагала отдать мне лишь колодки, а машинку — сыну, потому, что ему нужней: он же еще и шапки шить будет.

Когда мы ввалились  в комнату и ко мне вернулся дар речи я мрачно осведомился, — Вот это что это такое сейчас было?

— Так, машинка же?  — удивилась моей непонятливости Роща, — для кожи — видел, какая здоровая?
— Видел,  — сказал я, —  и не только видел, — и продемонстрировал ей синяки на запястьях., — а зачем — для кожи?  — тут мое воображение, тогда еще не испорченное молчанием ягнят,  засбоило, хотя какие-то мутные подозрения и начали вертеться  у меня в голове. Не дожидаясь ответа я хлопнул еще пятьдесят, сунутые в мою руку отчего-то веселящимся Копейкой и уставился в честные глаза Рощи.

— А чем прикажешь верх шить?  — пожала она плечами , — Иголкой с ниткой, что ли? («Без рук так останешься, — донесся до нас Папин голос из зала, — это я тебе точно говорю!»  Потом раздалось сдавленное хрюканье и папа смолк. )  То-то же!  Без машинки — никак. Да ты потом сам все увидишь!

Тут в дверях снова появилась голова Мамы и Роща вынуждена была снова уйти. «Потом, — донеслось до нас с Копейкой, — покажешь потом, и горячего нам не надо! »  И после долгого и неразборчивого бубнения мамы, — ему не нужны колодки! Он — студент!»

На этот раз Роща вернулась в домашнем халатике, а Копейка, с сожалением посмотрев на едва начатую бутылку сказал, — Ну, мне, пожалуй пора.

И бросил, подлец, меня одного.

— Что, Витя, уже уходишь? — проворковала радостно Мама в коридоре.

— Так завтра же в школу, — привычно соврал Копейка и в школьные-то времена предпочитавший гонять по улице. — Уроков много задали, сами понимаете…

Мы с Рощей выпили еще немного и она попросила рассказать меня, чем я нынче занимаюсь. Швейная машинка в коридоре почему-то замолкла, а папа в зале воскликнул — «Вот это дело!» Видимо телевизор смотрел.

Я рассказывал о вольной жизни в губернском городе Т., а Роща смотрела на меня и вздыхала потихоньку.

В  коридоре раздался грохот и все кинулись туда. Возле дверей в комнату стоял смущенный Папа, а перегородив коридор лежали чугунные колодки стоявшие до этого в углу.

— Ты, что это,  как слон? — Возмущалась Мама,- тише не мог? Хорошо, что первый этаж!

Тщедушный Папа потирал красное ухо и ничего не отвечал. Потом  хмыкнул, махнул рукой — у меня там телевизор — и ушел в зал.

— Горячего не надо! — твердо сказала Роща упреждая дежурный вопрос, и заволокла меня обратно в комнату, — все целы.
— А я что, я только спросить, —  сказала в коридоре Мама и опять затрещала швейной машинкой, но, на этот раз как-то разочарованно.

-Вам чего купить? — просунулась в дверь голова Брата, — я в магазин.

Роща молча вытолкала голову за дверь и громыхнула защелкой.  «Гол!» — донеслось из дала,- «давно бы так!»

Мы с Рощей поговорили еще немного, а потом у нее вдруг оторвалась пуговица и я обнаружил, что под халатом у нее почему-то ничего нет.

— Может — музыку включим, —  спросил я не в состоянии отвести глаза от открывающейся передо мной широкой перспективы рыжего цвета.

— Да у меня одно старьё, — засмущалась Роща старательно не замечая как я прожигаю взглядом открытые всем ветрам  её холмы и долы, — Да ты  сам посмотри.

— Да-да, — сказал я, судорожно вздохнув, — вижу. Действительно,  ничего нового…

— Ой! — Почти натурально покраснела Роща, —  У меня тут пуговка…  Черт, я сейчас!

За дверью было тихо так, что я слышал, как в соседней квартире работает телевизор, а на кухне Мама свистящим шепотом втолковывает Роще:

–..вот поэтому-то от тебя муж-то и ушел!

— Мама! — тоже шепотом кричала Роща, —  да оставь ты свое горячее!

Я послушал  еще немного, узнал от соседского телевизора счет в матче, открыл потихоньку окно и  тихо выгрузился на клумбу.  Выбрав  несильно помятый мною цветок,  закинул его в окно.

Домой шел босиком. Но это было не важно. Главное — машинка останется в семье.

(продолжение сле…)
(( хотя и грустно, что-то получилось. ))

пять сантиметров моды или свидание с родителями

   Звали ее Роща. Нет, это фамилия у ней была такая. Ну почти. Я тогда летом приехал домой и Витька Рак с Витькой Копейкой на меня наткнулись  прямо посреди улицы. Я там давно стоял, прямо посередине, потому, что не знал куда идти.  Ко мне уже собирались дорожный знак "Дети" пришпандорить. А чего — просто так стою, а так бы  с пользой для города.
   Когда ритуал хлопанья  по плечам был выполнен сполна, я спросил:  "А кто из наших еще тут болтается?"
   Копейка посмотрел на Рака и сказал — Роща, кажись.
   А Рак как-то странно поежился и проворчал,  — У нее там папа…
   К ней мы и пошли, закупившись по дороге всем необходимым для встречи одноклассников: бутылка водки за три восемьдесят девять и две пачки сигарет "прима" по четырнадцать копеек. А больше было не к кому.
   Папа стоял в конце коридора у входа в зал. В левой руке у него был молоток. Насупившийся папа тщательно вымеривал меня взглядом. Шерсть поднялась у меня на загривке дыбом. "Мерку снимает, — сообразил я, — вот только на что?"
   В зале что-то загрохотало и вышел Рощин брат в нарядных семейных трусах. Молоток был у него в правой руке, голое пузо прикрывал кожаный передник, а левой он вытирал лоб.   "Левша", — понял я и прижался к стенке
  —Годится, — сказал папа и переложив молоток в правую руку тоже принялся вытирать лоб  левой рукой.
 "И этот — левша" — Сегодня по части догадливости я был вне всякой конкуренции.
   Хрюкнув, я попытался пройти в комнату Рощи прямо сквозь стену,  по примеру того француза. но стена на удивление стояла твердо. На шум из зала выкатилась Роща старшая.  Без молотка, зато с огромной швейной машинкой в руках. Она перла ее пыхтя как паровоз прямо на меня. Я понял, что Рак был прав, срочно заболев по дороге к Роще дизентерией и  проказой одновременно и отправился со счастливой улыбкой в холерные бараки.

—Я тут… мы тут, это — одноклассники… — просипел я.
—Вижу, —  сказал  папа, — левее.
—Да левей некуда, — возразил я — тут стенка.

  И постучал по стенке кулаком. Для убедительности.  Папа Рощи переглянулся с ее братом.
—Там стенка.  — Сказал брат Рощи, — он прав.
  И пошел на меня с молотком в руках и доброй улыбкой Фредди  Крюгера на устах. Стенка за моей спиной не осталась равнодушной к моим усилиям и поддалась немного, явственно заскрипев.
  Мама Рощи остановилась в шаге от меня и крикнула, — Вот!  Ну, наконец-то в этом доме умный человек появился!  Я же вам говорила — стенка тут! 
    И плюхнув мне на руки  чугунную швейную машинку, заблажила — а ну, дай мне табуретку кто-нибудь!
    За моей спиной раздался грохот. Я насколько смог скосил глаза и понял, что Рощин брат как заведенный лупцует по стене молотком, а ко мне  с перекошенным от радости лицом приближается папа. "Ну, надо же,  влип. Сейчас они меня по башке, а потом в стене замуруют. Вместе с машинкой. "
  —Крепче держи, — сказал Рощин папа и присоединился к сыну.
  —Там же улица,  дождь пойдет все зальет!  — воскликнул я  в отчаянии, — вам же хуже будет!
  —Кухня там,  — сказала Рощина мама, — никаких дождей.
  —Пахнуть будет, вы не представляете как — завопил я явственно представив в стене мои разлагающиеся останки.
  —А я вам говорила! — Закричала Мама и выхватив у меня из рук машинку решительно пошла приступом на  пятящихся от нее мужиков.
  — Табурет! — Рявкнула она и я на удивление быстро сообразил, что это ко мне и поволок к ней табурет.
Мама плюхнула на табурет машинку и с грохотом  задвинув получившуюся конструкцию в нишу,  сказала — Ну, взлезла, а? Влезла или нет? Все самой делать надо, все самой…  Вот, а тут как раз еще два сантиметра и полочка войдет.  И не вздумайте стенку до конца проломить — вонять будет!
    Тут все дружно уставились на меня,  — ты…собственно кто? — Ласково спросила Рощина мама и, не сдержавшись, радостно улыбнулась.
   Тут-то во мне все и похолодело.

— Я… одноклассники мы, — бормотал я, пробираясь бочком в комнату Рощи, — мы тут встретится договаривались.

===================
Примечание к тексту.
Это я про свой походы в моду решил рассказать, похоже длинно получится.
Но,  не унывайте — надоест, только скажите — я вам сразу расскажу, чем все закончилось.