Пирог с рыбой и незваный кот

–  Ты кто? –  Дед Котлеткин смотрел на невозмутимую рыжую и совершенно наглую морду кота, восседавшего на табурете рядом с кухонным столом.

–  Не надо было окно открытым оставлять, –  брякнули настенные часы, нарисованные внучкой на обоях, –  не было бы у тебя и гостей названых.

–  Ну, так, мы гостям всегда рады, –  ответил часам Котлеткин, ставя сумки на стол. – Тем более что у меня для такого гостя и угощение есть подходящее. Я тут рыбный пирог собирался стряпать.

Кот одобрительно мяукнул и, соскочив с табурета, потерся о ногу Котлеткина.

–  Теперь у тебя еще больше гостей будет, –  включился в разговор репродуктор, обычно молчавший. Новости Деда не интересовали, а про погоду он и так все знал заранее. –  Небось, блох с него как… как… Кхм…

–  Что, разговаривать разучился? –  хихикнули Ходики, –  это все от бесполезности твоей. Висишь, место зря занимаешь. Лучше бы Дед картинку с лебедями на твое место повесил, все больше толку было бы, заодно и дырку в обоях прикрыл бы.

–  Лучше уж тогда обои сменить, –  буркнул репродуктор, –  заодно и от тебя, надоеды, избавились бы.

–  Тебя как зовут? –  спросил Котлеткин. –  Рыжий?

Кот осуждающе посмотрел на деда.

–  И ты туда же? Неужели нельзя хоть немного фантазии проявить, а то все — Серый, Рыжий. Скажи еще — серо-буро-малиновый в крапинку.

Дед почесал в затылке.

–  А и правда, глупо как-то выходит.

–  А ты его Медведем назови, –  хихикнул Репродуктор, –  может, он и превращаться умеет?

–  Это оборотни превращаются, –  скрипнули часы, –  а не медведи!

–  Эх, темнота некультурная, –  задребезжал в смешке Репродуктор, –  нам на курсах переквалификации рассказывали про Медведя, который умел превращаться. Там еще и Колдун был, он, собственно, и наколдовал, а потом они ра-аз, и в отель погибшего альпиниста попали, а там все еще хуже стало.                      — Ты только не перебивай, а то я собьюсь, –  предупредил Репродуктор, –  о чем это я? Ах, да! И тут они выходят в открытый космос, представляешь?

–  Кто, медведь с Колдуном? –  изумились Часы.

–  Да какой там медведь! Космонавт Кузя –  у него задание домашнее было: собрать гербарий из осенних метеоритов, ну вот он и пошел, а Космонавт Джон просто так пошел — ему скучно было на станции оставаться.

Дед Котлеткин закрывал пирог, защипывая края, а Медведь, то есть — Лис, доедал остатки рыбьего хвоста, щедро откромсанного едва ли не с середины рыбины, под гундение Репродуктора, который уже никто не слушал. Не потому, что не интересно, нет, наоборот — очень интересно, но дребезжащий диффузор и цепляющаяся за магнит катушка (результат падения) превращали рассказ в кучу едва понятных звуков. Котлеткин поставил пирог в духовку и приглушил репродуктор.

–  Ну что, дождешься Внучку? Она скоро должна придти. Может, даже сегодня, –  он вздохнул, –  да и пирог лучше есть в компании, а?

Лис осмотрел выделенную ему чашку, уже пустую, и кивнул.

–  Пожалуй, в следующий раз. Предавай ей привет. А я… Завтра загляну. Хорошо?

Котлеткин помахал вслед мелькнувшему в открытом окне рыжему хвосту.

–  Мы тебе пирога оставим, обещаю…

И вновь добавил звук репродуктору, уж больно интересно, чем там, у медведя, закончилось…

вчера будет праздник

Кролик Керогазыч крошил батон. На кого он его крошил отсюда не видно, да и без разницы, собственно:  я знаю наверняка — на кого. Он крошит его на жизнь. Свою, разумеется.   Но, то ли жизнь коротка, то ли батон слишком длинный, Керогазыч зашвырнул остатки батона своим подружкам-уткам и побрел к выходу из парка не обращая внимания на их возмущенный шум.

Ящерица Фрося крикнула ему что-то приветственное, оторвавшись буквально на секунду от воспитания Хвоста, да так и осталась стоять с открытым ртом, не обращая внимания на то, что смышленый хвост, воспользовавшись её удивлением сбежал потихоньку в кусты, где у него припрятана заначка — жирный бычок гаванской сигары «Корона» и три спички с кусочком тёрки. Идиллия, практически. Если не обращать внимание на Фросины вопли о какой-то, упоминаемой ею мифической вони.

Кролик Керогазыч брел по улице мимо парка и смешно шевелил ушами. Ветер было увязался за ним желая подшутить,  но видя, как Керогазыч угрюмо поднял воротник пальто и поплотнее нахлобучил кепку, разочарованно вздохнув уметелил вниз по улице поднимая вихри из мелкого мусора и конфетных фантиков. Вчера в городе был праздник.

-Хвост! — Воскликнула очнувшись Фрося, — ты видел?  Хвост? Ты где… А ну-ка выкинь   эту дрянь! Нашему другу Керогазычу плохо, а ты куришь всякую дрянь за моей спиной! Что значит — не дрянь? А почему так воняет?

И выхватив из сумочки флакон с резиновой грушей принялась опрыскивать вертящийся как ужаленный хвост одеколоном «Шипр».

Кролик шел, волоча лапы, загребая запылившимися ботинками мусор, которым побрезговал отчего-то Ветер.

-Ой! — Воскликнул Зумблюм  П, сидевший на скамеечке в ожидании чуда, или соседки из третьей квартиры, — Ботинки! Они же…

Керогазыч  взглянул на Зумблюма П и молча пошел дальше, отмахнувшись от предложения почистить ему ботинки, совершенно новой бархоткой которой огорченный Зумблюм махал ему вслед.

Он прошел еще одну улицу и с разбега наткнулся на Деда Котлеткина метшего улицу.

— Нет, ты видел? — Буркнул он Керогазычу, — видел? Праздник у них!  А что, раз праздник то и мусорить нужно?

И он огорченно шваркнул метлой. Присмотревшись к немо стоявшему Кролику, Котлеткин подхватил метлу и взяв Кролика за рукав, проворчал:

— Пойдем-ка, у меня сегодня тоже желание помолчать есть. Сильное. Да и чай с пирогами. Под них молчать сподручней.

И поволок, собственно и не сопротивлявшегося Кролика к себе.

Они пили уже второй чайник, когда в дверь влетела Внучка.

— Дед, а дед! — Закричала она, —  а у нас вчера праздник был! Мы танцевали! А…  Ой, извините, — Спохватилась она, — Здравствуйте.

— Мне, пожалуй, пора, — Ржавым голосом проговорил Кролик, глядя на  ходики на стене.  Поздно.

— Да они врут,- Хмыкнул Дед, — я им батарейки забыл поменять. Так, что сейчас еще вчера и праздник в самом разгаре!

— Урра!- Закричала Внучка, — Праздник!

И схватив Кергазыча в охапку поволокла его  танцевать под музыку вовремя очнувшейся радиолы  «Рекорд-3» сонно моргающей зеленым глазом.

— Ой, — Засмущался Кролик, — я танцевать… И потом — два чайника….

— А мы подождем, — сказал вернувшийся Котлеткин, вытирая руки полотенцем — там, как раз свободно.   И подмигнул.

Четвертый чайник оказался последним. Кролик Керогазыч с сожалением отложил  кусок морковного пирога, так и не придумав, куда бы от него откусить и не лопнуть.

— Пойду, пожалуй. Чудесный получился праздник.

— Да, — отозвался Котлеткин, — лучше не бывает. И помолчали хорошо, душевно.

— Если увидишь Фросю и Зумблюма П, скажи им что мне ужасно стыдно, и я… извиняюсь.

— Передам, чего уж там, — вздохнул Котлеткин, — хотя, лучше бы сам…

— Уезжаю я сегодня, меня Крооша приглашал в гости с утками, да выяснилось в последний момент, что  те не могут, а там ждут, и…

Керогазыч засунул кепку в карман пальто и пошел провожать Внучку — им было по дороге.

Дед Котлеткин подтянул гирьки на Ходиках и перевел стрелки, — Все, уже не праздник.

Ходики, нарисованные на обоях вздохнули, но ничего не сказали.

И взяв метлу Котлеткин отправился наводить в городе порядок. На паршивца Ветра надежны-то никакой.

Кот Хлабысь фыркнул с шифоньера, подумаешь — праздник — чай они пили, а рыбки коту никто не догадался  принести.

В это время в распахнутое на кухне окно влетела Утка и посмотрев критически на остатки пирога все еще не убранного Дедом, крякнула и выволокла из сумки рыбину, cсмотревшую на  Хлабыся круглыми, видимо от удивления, глазами.

— Ура! — Завопил он, рушась с шифоньера вниз, — Ура! Праздник!

Место для мечты

   Дождавшись звука захлопнувшейся за хозяином двери и выждав еще немного, мало ли — бывали разные случаи,  зеленый попугай Хрустофор Банданович откашлялся и громко объявил:

 — Лекцию о международном положении прочтет главный лектор читающий выдающиеся лекции о международном положении на международном уровне.

И оглянувшись на озадаченно зашуршавшего листьями старый фикус с забытой фамилией, живший спокон веку в желтом пластмассовом горшке в углу, добавил важно,

   — Поактивнее, товарищи.  Встречаем! И вас это касается товарищ Фы.

    И перескочил с подоконника на спинку кресла.

  — А кого мы встречаем? — Не выдержал Фикус, — Тут же никого… А-а-а! Понял!, — обрадовался он, — К нам сейчас кто-то  придет. Да-а?

  — А разве мы кого-то ждем?   — Удивился Хрустофор, — к нам только Хлабысь может зайти, но его наказали за фулиганство и он теперь клад ищет у деда Котлеткина в кладовой.  Так и сказал:  «Где же его еще искать, как не в месте с таким названием?»

 — Так этого, Лектора. Ну, главного по… положению.

Хрустофор задумался, потом тряхнул хохолком на голове и важно объявил:

— В связи с неявкой самого главного лектора, лекцию о политинформации прочту я.

В это время в открытую форточку влетел Хлабысь с куском рыбы в зубах и  юркнул за фикус.

— Тсс!, —  прошипел он оттуда, — делайте вид, что меня тут нет!

— Я надеюсь, — заволновался Фикус, — ты не про него говорил — «Главный Лектор» ?

-Нет, — успокоил его Хрустофор, — это же Хлабысь. Из соседней… Слушай, а как ты выбрался? — спохватился он, — тебя же Котлеткин….

   — Амнистия у нас давеча  прошла, — все так же шепотом отвечал Хлабысь, не рискуя выглянуть наружу. — В связи с первым дождем.  Но Котлеткин сам виноват! Принес  свежую рыбу и оставил ее на столе! Уй-ййй… Фикус, — неожиданно перешел Хлабысь на деловой тон,  — я у тебя в кадушке место арендую?  Не на долго, только сбегаю на разведку и тут же вернусь, а?

-Ну,  я не знаю… — протянул Фикус.

— Вот и ладненько, — обрадовался Хлабысь, — ты только за зеленым присматривай, ладно? А то я ему как-то не очень доверяю.  — И шмыгнул в форточку, прикопав наспех рыбу в потаенном месте, обозначенном им на пиратской карте черной меткой.

 Хрустофор преступил с ноги на ногу и откашлялся.

  — А теперь, когда нам не мешают наймиты и прихвостни…э-э, неважно я все равно забыл как там дальше.  Мы можем снова вернуться к повестке дня.

 — А… Можно я не буду никуда возвращаться, а просто тут постою, — робко сказал Фикус, — у меня тут еще и пиратский клад и Хлабысь место арендовал — никак мне отлучиться нельзя.

 -Хорошо, — Деловито ответил Хрустофор, — Мы выездную сессию организуем.

 — Слушай, — восхитился Фикус, — а откуда ты все это знаешь?

 — Да я с одним чалился в зоомагазине, он попугаем с двадцатого партсъезда аккурат по двадцать четвертый, в домкоме служил. Верой и правдой! Не уклоняясь ни на…  Погоди, не отвлекай, нам же нужно еще кого-то, кто будет собрание вести.

-Не могу, — загрустил Фикус, — мне нельзя некуда вести — невыездной я. А может — рыба? Ну, что Хлабысь принес.

 — Мы ее в ветераны подполья запишем, больше с нее никакого толка и нет.

 — Кого — нет?  — Спросил из под стола непонятно как появившийся там Хлабысь, — я, чета  не понял.

 — Рыбы, — Пояснил Фикус.

 — Что!? — взревел Хлабысь, — как это — нет?

 — Времена такие, — доброжелательно откликнулся Хрустофор, — многого не хватает. Но будет лучше!

 — Когда? — спросил Фикус, — может мне уже пора запасы организовывать, а тут… Ай! —  Заверещал Фикус, отбиваясь от Хлабыся яростно рывшегося у него в корнях в поисках пропавшей рыбы. — Нахал! Клад не там!

   В это время дверь распахнулась и вошел Хозяин  с дедом Котлеткиным.

  -Вот, -сказал Хозяин скорбно, — именно об этом я и говорил — Твой Хлабысь…

   Хлабысь взвизгнув, выдернул рыбину из схорона и быстрее собственного визга вылетел в форточку сшибая все на своем пути.

   -Ну, ты это…. забормотал Котлеткин отводя глаза, — пойдем ко мне зайдем, что ли. Я как раз рыбы нажарил. Отличная рыба. А я то все недоумевал, как это так — рыба тут, а Хлабыся  нет. А вот оно что оказывается…

    Они подняли валявшийся  в глубоком обмороке  фикус и собрали рассыпанную вокруг землю, пока Жена Хозяина не вернулась с прогулки по магазинам в поисках загадочного предмета с названием «чего-нибудь». С шифоньера за ними наблюдал зеленый попугай Хрустофор Банданович и загадочно молчал, поблескивая черными, как ночь глазами.

   — Не, не говорящий, — с сожалением сказал Хозяин, отвечая на немой вопрос Котлеткина, — взяли — думали поговорит хоть будит с кем-то, а он молчит как партизан на допросе.  Но ничего, молчать тоже хорошо, когда есть с кем.

 Потом на кухне у Котлеткина они пили чай из старого  самовара и наперебой рассказывали байки, вытирая выступающий на лбу пот махровыми полотенцами предусмотрительно прихваченные из комода.

 -Ну, и что мне с тобой делать? — Сказал Котлеткин, глядя на сидящего на ветке дерева росшего у забора Хлабыся.

 Хлабысь собрав волю в кулак жалобно мяукнул и, выдохнув, побрел, медленно перебирая лапами, к раскрытому Дедом окну. Сдаваться.

За ним следил Хрустофор, комментируя происходящее,

  —  Ну всё, я умываю руки! — Воскликнул он. — Какая победа, какая победа! Была почти в руках у Котлеткина, но он на последней секунде упустил свой шанс, и уже в двенадцатый раз победа достается Хлабысю…

 Его, развесив листья,  слушал Фикус так окончательно и не пришедший в себя от пережитого. «Добавят земли, или нет?-  Думал он сквозь радостные вопли Хрустофора, —  для меня-то, предположим,  хватит, а вот пиратский клад….»

Слишком теплое время года

      Кот Хлабысь озабоченно пересчитывал солнечные зайчики. Четвертый раз.  И четвертый раз у него получался иной результат.  Собакер Ням, внимательно следивший,  как дед Котлеткин разделывает кусок мяса, раздраженно бросил Хлабысю,

    — Ты, это, не мельтеши, я со счета сбиваюсь…  Котлеткин уже третью  косточку  не туда положил! Тре-тью!  Моя чашка тут, а он! Он  складывает…  в кастрюлю.

    — Что!? — Ощетинился Хлабысь, — Ты со счета сбиваешься? Ты и считать то не умеешь. Вот я — другое дело, у меня  — зайчики!

   — Какие зайчики? — Оживился было Ням, но поняв что речь идет о солнечных зайчиках, оскорбился, —Ты за кого меня принимаешь, бездельник? Твоих зайчиков не то, что съесть — их понюхать-то  и то нельзя! Твоя шерсть в нос лезет!

   — Вы слышали? — Провозгласил Хлабысь, предусмотрительно перебравшись с подоконника на  старенький приемник дремавший на дубовом комоде со скрипучими полками, — Ему моя шерсть помешала, а!  Никому не мешает — ему мешает, а сам только  о том, чего бы со стола стянуть и думает.

  — Деду тоже мешает, — Встряла в разборки Герань, в листьях которой и  резвились солнечные зайчики, — Он от нее чихает.

    Зайчики, все три, уставились на  собаку Няма, ожидая ответного хода.  Но Ням, неожиданно взвыл, будто его пнул кто,

    — А! А-а-а! Варвар! Варвар!  Изверг! Такие были косточки-и-и-и-и-и……… — И тут же , неожиданно, заткнулся. Потому, что дед схватился за метлу, которую собакер Ням боялся ужасно, хотя и не показывал вида.  — Подумаешь, —  фыркнул он и гордо подняв голову метнулся под кровать.

   — Что за шум, — Проскрипел нижним ящиком Комод,  и прислушался озабоченно, —  Никто не слышал? Кажется, какой-то посторонний звук появился?

  — У тебя их столько звуков, — Благодушно отозвался Хлабысь, — Одни больше, одним меньше.

  — Прекратите меня раскачивать! — Очнулся вдруг Приемник и в его зеленом глазу запорхала бабочка, — Вы меня с волны сбиваете!

  — Это все Ням виноват! — Наябедничал сбежавший  с разбушевавшегося старца под крыло Герани Хлабысь, — Дед кости варить поставил.  У Няма — истерика.

  — Сам ты — истерика, — тявкнул  из под кровати Ням, — счетовод хренов!  Иди лучше, зайчиков считай.

  Но Хлабысь не ответил, он как завороженный следил за мечущейся в приемнике зеленой бабочкой, думая, что если той удастся вырваться из лап  старого приемника, то у него, Няма, самая выгодная позиция — дорога на свободу лежит через окно, а тут он. В засаде.  И слился с листвой.

   Котлеткин пробормотав что-то о холодце, ушел гулять, прихватив с собой метлу и  собакера Няма, любившего гулять еще больше чем косточки.

   А нарисованные на обоях ходики деловито отсчитывали время до прихода Внучки, которой Котлеткин давно уже обещал сделать холодец,  да погода стояла слишком теплая для этого времени года.

   Свора лохматых комаров танцевала танец дождя. По крайней мере, они так уверяли, а Деду Котлеткину, на самом деле, было не так уж и важно, как назывался их танец. Во первых, это все равно было красиво, а во вторых, у него все еще  оставался самогон, которым он щедро делился с комарами.  Дикие же, лохматые  комары, как всем известно,  до дедовой самогонки весьма охочи.  Вот и сейчас, все так и норовят его от избытка чувств в круг затащить — мол даже еще веселей будет! Айда с нами! Но дед лишь посмеивается,

  — Старый я ужо, коленца-то откалывать.

    И отхлебывает себе потихоньку  из трехлитровой банки, спертой из подпола,  где она «настаивалась»  по  уверениям Бабки  на каких-то  там косточках.

   — На нервах моих она там настаивается, — бурчал Котлеткин.  А когда подвернулась такая возможность, выволок банку, да в лес с ней и уметелил.  На забугорные болота. С друганами своими пообщаться. Те-то ему всегда рады были,  даже хоть и без самогону,  хотя он сроду с пустыми руками не приходил.

    Комары дотанцевали последний  танец и сгрудились совет держать: все танцы перетанцованы  уже дважды, ну, не по третьему же кругу пускаться в самом-то деле!

     — Присаживайтесь, — крикнул им Котлеткин, —  поговорим, чё.  Закусим, обратно же. Правда, только если найдется чем. А то одним рукавом занюхивать приходится.  В спешке уходил,  — объснил он комарам, — все больше огородами.    Некогда было о закуси думать-то. А с огорода что стащить — заяц  Фертифлюк обидится.

    Комары, переглянувшись и пожав плечами  сказали дружно  — Так, плёвое же дело!!!

    И, улюлюкая во все горло, из леса на деда волка и выгнали.

    Волк спросоня, было, забузил, но ему наскоро объяснили и он, утерев с глаз слезы и  восстановив дыхание после протяжного глотка,  тоже согласился,  что без закуси — и правда никак. И тут же рванул куда-то за горизонт слегка раскачиваясь на ходу, с заметным креном на левый борт.

    — Раз с креном пошел, —  Вздохнул Котлеткин, —  значит и правда, дождь  будет.  Рано или поздно.

   Из-за горизонту раздалась громкая ругань и появилась Внучка, тащившая одной рукой за шкирку Волка, а другой — походный холодильник размером с танк.

   — О, —  сказал Котлеткин, —  и правда, быстро управился.

     И сделал независимый вид,  мол, я тут природой… Вот болото, к примеру,  красивое как никогда в это время суток, и вообще…

   — Вот!  — Стукнула о землю  холодильником Внучка, —  что просто нельзя было сказать? И больше не посылай этого вахлака, — Внучка встряхнула Волка, но тот не просыпаясь пробормотал  лишь- «брось  меня здесь, родная,   завтра подберешь» и снова затих.

   Комары громко пыхтя оттащили волка в тенечек досыпать недоспанное, а вернувшись на поляну, снова ринулись в танец, как в бой. А что, пусть и по третьему разу, зато у них новый зритель появился, и в ладошки хлопает и смеется весело, не то, что некоторые. Дед лишь хихикнул на этот намек да принялся костер небольшой  сооружать:  дело-то, к вечеру, замерзнет  внучка.  Да и волк, проходимец, потом на радикулит  жаловаться будет.

    Внучка  накрыла на пластмассовом столике.  Пирожки, дедом же испеченные, достала, огурчики да помидорчики. Лучок хрустящий, да редиску краснобоку. Тут даже волк и тот очнулся.

    — О-о-о, — сказал, волк, да снова заснул с пирожком в пасти и счастливой улыбкой на морде.

    — Пока,  — сказало Солнце и закатилось за горизонт.  Дед с внучкой послушали немного, как за горизонтом Солнце Луну распихивает — той же на смену давно пора, да видать вчера загуляла допоздна,  вот и не может никак глаза продрать.

  —  Пойдем, и мы, пожалуй, — вздохнул Дед, —  домой, рано тебе еще такие слова слушать.

    Внучка хихикнула и не стала разубеждать деда, а собрала остатки еды и положила их  на видном месте — вдруг еще кто проголодается, и попытавшись, если честно, лишь для виду, отобрать у деда банку самогоном, сказала:

— И правда, пойдем домой, темно уже.

Веселый лохматые комары проводили их почти до самого дома, освещая путь светлячками, собравшимися по такому случаю  в огромных количествах так, что даже  Луна, было, заревновал, пусть и совсем немного.

Часы

    Дед Котлеткин подтянул у  часов с кукушкой цепочку с чугунной гирькой в виде кедровой шишки и пальцем подвел стрелку к точному времени. Кукушка глянула в щелочку неплотно притворенной дверки  — Скоро мой выход, а я не готова! И принялась лихорадочно прихорашиваться поглядывая одним глазом в раскрытые  ноты. Часы вздохнув сделали пробный шаг захрустев уставшими от долгого ожидания шестеренками. И -раз!
    Дед смотрел, как  несуетливая, против своего обыкновения, секундная  стрелка завершает круг и думал, что неплохо было бы добавить еще пригоршню секунд в каждую минуту. Или пусть даже не в каждую, а пусть через одну.  
   Кукушка выдержав паузу распахнула дверку и пропев несколько тактов арии пастушки сконфузилась взяв неверную ноту и ретировалась за сцену, ругая себя нещадно за не профессионализм. Дед же  Котлеткин  на фальш никакого внимания не обратил, занятый подсчетами того, что он мог бы еще успеть, если бы в каждую минуту добавить три… хотя бы  две секунды.  Ему бы вполне хватило и двух секунд. Или, хотя бы, вернуть те, что он провел просто так, не заметив, что они идут не дожидаясь его,  даже если на них не обращать внимание. Даже если они нарисованы на стене.  Часы вздохнули и проворчали: " Два часа тридцать пять минут. Время  текущее, разумеется" 
    — А  где же кукушка? — оторвался удивленный дед от своих мыслей. 
    —Да на курсы отпросилась, — вздохнули еще раз часы, — я пока сам тебе время буду сообщать, пока она там свои сольфет-джии изучает. 
   —А и ладно, — махнул рукой дед, -Давай, просто так пообщаемся.  Помнишь, как у тебя голос пропал,  когда я тебя сливочным маслом смазал — думал, что тебе так легче идти будет?  Сколько же мне было тогда… 
  —Не много, — ржаво хихикнули часы, — да, было время… У меня тогда алюминиевая гирька была, вот я и отставал все время.
  —А вот ты мне скажи, если в каждую, ну, пусть не в каждую, а через одну минуту еще несколько секунд втолкнуть, а? А уж больно шустро они стали в последнее время бежать, я никак за ними не поспеваю.
  —А кто нам сверхурочные будет платить?  
  —И то верно, — почесал в затылке дед. 
  —Не, уж лучше сливочным маслом. Так надежнее. 

  —Сливочное… Стой! Булочки! Мне же надо было тесто ставить, внучка сегодня приходит!
  —Успеешь, и даже без дополнительных секунд, если поторопишься.  А если не хватит, я немного смухлюю. По старой памяти. 
 И часы подмигнули деду. Но тот уже ничего не видел, занятый приготовлениями к приходу внучки.  
  
  Дед Котлеткин сидел на своей кровати у окна, дожидаясь внучки. Часы, нарисованные на стене, вздыхали, пытаясь привлечь его внимание, но он лишь изредка бросал на них нетерпеливый взгляд — что же так долго тянется время?    
 

Все, что тебе нужно

— Доброе утро, друзья мои! — радостно прокричало радио, стоявшее на комоде и подмигнуло коту Хлабысю зеленым глазом. Глаз у радио был один, кошачий.  И тоже  умел подмигивать, каждый раз пугая Хлабыся.
— Какое еще утро, совсем сдурел, что ли? — проворчал Хлабысь провожая хмурым взглядом вспугнутую дурным радио бабочку, которую Хлабысь уже почти было поймал и вот…  — Вечер на дворе. У тебя что батарейки сели?
— Какие еще батарейки? —  Оскорбилось радио, —  я от сети работаю!
— Ух ты! — Возрадовался Хлабысь,  — А,  когда ты ее закидываешь,  рыбной мелочи много? Я мелкую особо уважаю…  Когда она не из холодильника.
— Рыба? — проскрипел нижним ящиком старый комод, — то-то я смотрю — чешую у меня тут повсюду….
— Да это не чешуя, а опилки! — уверенно сказал дремавший возле чугунной батареи собакер Ням, —  мы с Котлеткиным уже заманались твои опилки выметать. Он сказал, что  тебя что-то гложет.  А вот что — не сказал.
— Да, действительно, — задумался комод, — гложет-то меня мысль, а вот какая — я тоже пока еще не понял. Но обязательно пойму, если вы перестанете трещать и мешать мне думать!
— Эх, везет же некоторым, — Вздохнули висевшие на стене ходики,  — от сети работают. Не то, что я — от батареек, которых сроду не допросишься.  Вот и приходится экономить — секунды пропускать…
— Сеть!  — Вскинулся кот Хлабысь, — Зачем нам сеть — если у нас есть Котлеткин!
— И что мы сним будем делать? — Заинтересовались ходики, — Неужели он нас  к сети подключит?
-Лучше! Мы с ним будем тебе рыбу поставлять уже готовую!- завопил Хлабысь, — Вам  даже, эту самую сеть, закидывать не придется. И потом, сами должны понимать — сегодня твоя сеть выловит что-то, завтра нет, а Котлеткин надежен. Вот, кстати,  и он пришел!

Котлеткин разгружал на кухне авоськи отпихивая ногой рвавшегося помочь ему Хлабыся,
— Масло на полку. Сметану… Да  брысь, ты холера! Сметана для борща, не смей в нее соваться!  Крупа, куда у нас крупа…  Хлабысь! Ты же не ешь манную кашу!
— Это предложение или предположение?  — С достоинством спросил Хлабысь, — Откуда ты знаешь, если ты мне ее не разу не давал?  Может, я от нее без ума?
— Это мы еще проверим, — сказал Котлеткин убирая последнее из принесенного  в навесной шкафчик, — а пока…
И дед, подмигнув Хлабысю, кинул ему рыбину, в которую тот вцепился с достоинством, присущем ему в таких случаях, то есть с громким урчанием и сверканием глаз в сторону держащегося поодаль  Няма.

— Эх, — Вздохнули ходики, глядя на дергающийся загривок хрюкавшего от удовольствия  Хлабыся, — Мы так и знали, что о нас забудут.
И пропустив три секунды из четырех грянули со всей дури, —   В Петропавловске Камчатском —  полночь!
Вздрогнувший от неожиданности дед опрокинул кувшин с водой, отстаивавшейся для полива фикуса, на счастливого до немоты Хлабыся.
Жизнерадостное радио немедленно откликнулось бодрым баритоном, — Ну, а теперь переходим к водным процедурам!
И часы,  понявшие что в ближайшее время им ни сети, ни рыбы ждать не стоит,  покопавшись в памяти затянули изрядно фальшивя: «All You need is love,  Love. Love is all you need…»

Молча

     Пришел дед Котлеткин из магазина — руки до пола авоськами оттянуты, а на кухне у него полковник сидит. Мрачнее тучи.

     Котлеткин молча картошки начистил и  сковороду с горбатым от старости дном на конфорку шмякнул. На самую сильную.  Водку из холодильника, непочатую на стол. Луковицу молча порубил на куски, на блюдце соль-перец. Масло подсолнечное. Уксус плеснул туда же.  На разделочной доске мяса холодного кусман крупно напластован. Хлеба черного горбушка рядом.

    Выпили.

    Полковнику Никтонепишет набежала слеза на глаза. Особенно на левый.
Смахнул полковник слезу, та в пустую стопку скользнула.  До краев наполнила. Полковник на стопку горбушку черного положил.

    Посидели немного, послушали, как старые ходики на стене тикают.

    Полковник ушел так слова и не молвив.

    Котлеткин стопку со слезинкой на комод поставил. Возле фотографии прислоненной к дремлющему радиоприемнику.  А сам к окну сел —  на улицу смотреть.

     Кот Хлабысь к нему на колени взгромоздился — гладиться.

     Ходики вздохнули едва слышно,  —  » А гирьки-то подтянуть и забы-ыл…»

    Их не волновало, что гирьки, как и цепочка были нарисованы на стене.

    Они даже не догадывались, что и сами-то  были, когда-то давным-давно, нарисованы на обоях внучкой, заболевшей ангиной и оставшейся  одной, буквально на одну минутку,  пока дед бегал по соседям в поисках мёда.

Вовремя

Дед Котлеткин разговаривал с часами. Часы, висящие на стене, благоразумно помалкивали экономя батарейки, а кот Хлабысь  изучал листья герани стоящей  на подоконнике со вчерашнего дня и недоумевал зачем дед принес такой маленький горшок с землей, это раз, и почему в нем растет наглое растение, это три.
— Уйди, противный! -Нервно сказал герань, — А не то я пожалуюсь, что ко мне тут плохо относятся!
— Да кто к тебе вообще относится? — Оскорбился Хлабысь и перебрался на комод к допотопному радио. Герань издали наблюдала как Хлабысь пытается поймать зеленую бабочку, живущую в стеклянном глазке радио.
«Подумаешь, — Мрачно думала Герань, — у меня, может,  таких бабочек было целая куча!»
— …для указания времени, — Дребезжал дед, размахивая указательным пальцем перед циферблатом скорбно  молчавших ходиков, — я же просил — через полчаса  меня предупредить, пол часа, то есть,  примерно через тридцать минут!  А не через сорок пять! Когда уже было совсем поздно. Вон, даже Ням и тот  те булочки есть не желает, а я их для внучки пек!
— А батарейки менять? — Буркнули ходики,  — На ваши фантазии батареек не напасешься….
— Что!?  Я же вчера новые…. погоди, а где же они?
— Да мы, это… ну, там еще в старых немного оставалось, мы новые и отложили до лучших времен. — Пробормотали ходики, — Для праздничного момента, ну там внучка в гости, и тут мы двенадцать как сбацаем!
— А кто в тыкву превратится?   — полюбопытствовал Ням и снова задремал.
— Я в тыкву превращусь! — Взревел  дед Котлеткин,  — Ужас наводить на вас буду!
—  Я требую, чтобы меня немедленно отнесли обратно в магазин! — Взвизгнула герань.
— Дед шутит,  — Сказал Хлабысь, выглядывая из-за радио, которое на всякий случай принялось громко играть музыку, доказывая, что уж у кого у кого, а у него-то батарейки на месте!
В это время прозвенел дверной звонок и дед сорвав себя фартук побежал  открывать, причитая на ходу, — Ну надо же, придется магазинскими булочками дитя кормит….
Часы пробили шесть утра. А потом, подумав немного добавили еще пол часа. На всякий случай:  в пекарне по соседству как раз в шесть тридцать вынимают булочки из печи.

Конфуз

«Помощи ждать не откуда» —  Решил дед Котлеткин, и принялся скармливать плоды своих трудов  коту Хлабысю. Он бы и другим предложил, но как и было сказано — помощи ждать был неоткуда: собака Ням предусмотрительно ушел еще утром повалятся в парке на осенних листьях, а  часы делали вид, что дедова стряпня их и вовсе не интересует, хотя и наблюдали не без интереса за попытками Хлабыся, поедать дедово творение не кривясь.

— Вкусно ведь, правда? — Грустно спрашивал дед у кота, но тот только кивал башкой и деликатно отгрызал от предложенного кусочки, которые незаметно от деда зашвыривал левой лапой под старый комод.
Комод поскрипывал от негодования нижним ящиком, но мужественно молчал: когти у Хлабыся были длинными и он их любил точить о что попало. Быть этим «что попало» комоду не хотелось.
«Ну и черт с ним, — уговаривал себя комод, — повоняет и перестанет. Я надеюсь. Не так как в тот раз, когда этот мерзавец заначил крысу»

В поисках источника загадочного запаха принимали участие все, включая ходики, которые отбивали такт одышливо хрипя, помогая деду сдвинуть комод.  Кот крутился под ногами Котлеткина с воплями- «Ума не приложу — что за странный запах такой! Наверное у комода недержание приключилось — возраст, сами понимаете!»
Комод аж взвизгнул от такой наглости, но Дед общими усилиями себя и собаки Няма, отогнавшего Хлабыся протиснулся за комод и сказал, — есть!

— Что — есть? — полюбопытствовал Хлабысь сидя в  открытой  форточке.
— Р-р-р—р! — Зарычал Дед.

А может то был собакер?

Тут Хлабысь заявил, что у него срочная пресс-конференция в соседнем дворе, начало через тридцать секунд(если можно верит этим часам — ткнул он лапой в сторону опешивших от такой наглости ходиков), а он совсем забыл, даже не успел галстух-бабочку выгладить как следует, а все почему?  Потому, что кругом враги и сговор собакера Няма  с комодом, выразившегося в подкладывании дохлой крысы от лица…

Хлабысь в тот раз успел выскользнуть чудом: собакер Ням столкнулся в воздухе с тапком, который швырнул дед и не долетел до клеветника всего-то чуть-чуть, пролетев сквозь двойную раму.
Ходики пробили по кассе три двадцать и Котлеткин, вышвырнув крысу, налил Имбирной Горькой из старых запасов, объявив, —  Подобное гони подобным!
Часы, было, судорожно пробили  еще что-то, но было уже поздно и свирепый дух  давно забытого напитка носился с гиканьем по кухне, не оставляя никаких шансов любому другому запаху.
—Что же мне не удалось-то? — Спросил  Котлеткин у Хлабыся, смотрящего на него скорбными глазами, — да ты ешь, у меня еще много…
Хлабысь отмахнулся от щедрого дедова предложения и отправился попить водички.
— Соли что ли мало? — пробормотал Котлеткин, глядя на остатки  приготовленного, — хорошо хоть внучка не пришла, а то бы мне и угостить было не чем.
Отдышавшиеся ходики пробили по картотеке  полиции внучку. Такая не значится — гласил ответ, и ходики решили его не озвучивать.