Не та…

Таракан Казе Халерос с бури требовал сдачу, и в припадке гнева диком Буря вдарила с размаху прямо в челюсть таракану и пошла плясать вприглядку!  Горько наш Халерос бравый отмывал штаны, рыдая,  от  ураганного утеса, что обронила буря злая спыхав всю траву дурную.  На утесе гордо бреет  ноги в стороны раскинув старый злыдень Вицлипуцли,  на крылах орнамент вечный, и Ацтеки с Майя бредят новыми миром, новым счастьем. Но лукавый Вицлипули не ведет народ свой прямо, он подобно Моисею по пустыне хороводит, поджидая Таракана, что укажет путь им верный.  Но Казе Халерос  бледный загулял и не явился, по призыву Вицлипуцли. В кабаке одном подрался  и его свинтили дружно беды  навалившись разом. В камере обскура плачет, Таракан — пустите гады! Там Ацтеки с Майя ищут путь в страну обетованну…. Но не слушал Таракана страж ленивый, протирая в голове пустой стаканы грязной тряпицей небрежно.   Задремал Халерос бравый, уронив усы на лапы безутешного Азора. В это время Вицлипуцли   отыскал его и грянул, буря! Скоро будет Буря! Так кричал наш Вицлипуцли, и ему вторили Инки и Ацтеки зарыдали. Не видать земли нам доброй, билися в рыданьях Майя, нам уже не видеть счастья! И отправились все в горы, чтоб растить там листья коки.  Вицлипуцли огорчившись дал леща Казе Халерос и ушел вслед за народом, потрясать воображенье, создавая нормы прибыль.  Таракан, пощупав челюсть, так сказал —  я удивляюсь!  И ушел в пустыню гордо вскинув голову на плечи. И там бродит до сих пор, думая, что сбился с курса, что вон там, за той горою, ждут его Ацтеки с Майя и дружбан, там, Вицлипуцли, ждет, куря бамбука листья и в усы густые пряча добрую улыбку феи.  Да гора вот  всё — не та….

Нах

Таракан Казе Холерас  поклоны бил шрапнелью мелкой,  пургою дикой  наслаждаясь сквозь леденящих душу вопли постылой жизни таракана. Синел изгиба губ небрежный закат, трясущий  древом боли. С вершина дерева  бананы в Парижа поисках летали, крылом размахивая грубым, из сетки рабица с фанерой ажурно выпиленной с древа. Но не видать бананам воли, век не видать Парижа тоже, и лишь смурные  бибизьяны приветить путников готовы,  толпою дикою, пустою. Толпу ведет великий воин, наш дорогой Холерыч бравый!  В лучи вчерашнего заката сверкающих зарей доспехи закутан Воин Того Света! Тряхнул налево — песнь горланит! На право — утка, кандалы, понюшка хлеба, берег дальний. Или таблетку аспирина. И три стакана родниковой. Или сто грамм ванильной. Или имбирной. Иль воды. Все можно. Ну же! Где же вы? Поклоны бьет Казе Халерос, визгливою шрапнелью сыплет, в постылой жизни радость горя он неустанно ищет гордый. Сказал, отыщется, конечно. Я верю другу таракану и мудростью его ведомый,  не раз бывал в иных мирах.  За сим прощаюсь…

Маркиз де Вок. ( и неразборчивая подпись ниже  —  что-то вроде —  нах…? )

Таракан Казе Халерос снял вопросы без волненья. Поплевав, нанизал их он и забросил в сизо мордье океана-шмакиана. Наш Казе Холерос гордый. Морда пенистая плюнул, осерчав  в ответ и смыло  с брегов скучных и унылых жизни бренной нашего Казе Халерос.  На другом конце вопроса всплыл наш гордый Таракан. И отфыркавшися молвил: «Пофиг. Жесть, кажись, не задалась»  И быстрее своей мысли он полез на горизонт.  Там давно дремал великий  и ужасный как проснется Муравей укрывшись тучкой подходящей по ранжиру. Вот же Казе Халерос по ранжиру и по морде, подошел не вытирая свои пыльны сапоги.  Влез под тучку и расправив сну родному крылья сизы отпустил его на волю.  Сон пропал, Казе Халерос думал мрачно и угрюмо, ерзая с борта на борт,  нет вестей  уже  давно, он наверное играет в подкидного с дремой жуткой прощелыги-Муравья.  Пас, сказал наш Сон угрюмо, а я нет! — Сказала  Дрема, и вскочимши Сну на шею и взнуздав его  взлетела к спавшей  на хвостов комет бродячих  груде утомившейся Луне.  У нее как раз остался торт, крыжовенно варенье и индийский черный кофе растворимый без остатка в пене розовенькой дней.

Вечность по случаю

        Тааркан  Казе  Халерос перепутал буквы ловко.  Перетасовал, подрезал.  Дважды.  Сдал.  Со всеми потрохами.   Явки, бубны. Прикуп в Сочи.  Клубы. Отечества родного дым. Просроченный давно. Не им. Но все еще бодривший  разум остывшей памяти безродной космопиита-тааркана.  Вдохнул Казе его останки осторожно — чтоб ненароком  не забыться на подступах к вселенской славе, неся величие отечеств разных на сапогах Космопиита.  И с облегчением безмерным ввертелся он тигровою креветкой ловкой, ногой проматывая ленту.  Кому попало. На лету.  Попало, как всегда, не в ту. Но, лету жухлому  давно уж  как будто все равно.  Иль облегчение, иль муэрте.  Иль партия по маленькой в лото или — девятка, ну а что?  Но он решил, что Иль де  Франс звучит гордей! И тут же поменял прическу-узел на наличные, по курсу: три к одному и два на ум. Шенкеля!  И в дальний путь рукою ловкой он пешку двинул. Ферзь за ней…  У Тааркана  дыбом встала вся жизнь прожитая не  им. А ну-ка, разойдись!  Кричал он с пьедестала и лошадь сдерживал, что было сил. Но среди сил, его сил слишком мало.  И лошадь,  по-наслушавшись призывов, взяла и правда разбежалась. И разошлась… На все четыре шенкеля, что утащила у безродного коня — подставку одного расстриги-генерала. Упала лошадь. Упала бедная…   Не в силах выдержать такой расход малоподъемный на душу мечущуюся в поисках потерянной мечты.  Ах, боже-шь мой!  Вскричал Халерос гордый, прижав  к своей, бронированной  дымом,  душе пиита-космолета, бездыханную кошку. Ну, за что? И кулаком грозил Ферзю. Тот равнодушный, в тюбетейке и в расхристанном халате ватном, метет осеннюю листву по дворикам облезлым, махая старенькой метлой.  План, это план.  Его он должен, хоть не понятно и кому, скурить пока не рассвело. Ушел Халерос до рассвета, унес на сапогах свой груз. Душе легко! Карманам — пусто. На шее сбруя. В ломбарде за углом потертое седло. Ферзь-хулиган в оплаченном загуле до вчера.  Дымы отечества и горьки и пошлы. Тааркан Казе Халерос сдал окончательно.  И опираяся на трость бредет за запахом тумана. За убежавшей электричкой, за пересмешником в конце-концов убитым. За речку-переплюйку с другом, что равнодушно в небо уже который день глядит со дна закрытыми глазами. За дом с заросшим старым садом, с полетом  с крыши под зонтом. Тааркан Казе Халерос перебирает  буквы малы рассыпанными по плечам усами.   Срезает дважды. И сдает. Но каждый раз выходит что-то… выходит плохо.  Не о нем. О дворнике и о коне, о дыме исчезающем во мгле очей её безбрежных.  О партии в лото, и, как её — девятку? Пиитах, пьянках, беспорядках,  умов смятении  и… что-то там еще, про розу, что стояла в склянке, но это — смутно, не его.

Таракан Казе Халерос никогда не унывает.  Ему вчера один прохожий вечность поносить предложил, пусть еще не знает точно, чью.

Во всем прошу винить зеленый дождь

Таракан Казе Халерос жрал зеленые бананы. Целиком.  А потом отчаянно скучал. Дуриком.  Понаставив штампов в паспорт он отправился в Табаско.  Это рядом с Тимбукту. На калиновом мосту. Но в Табаске не желали поделиться с Тараканом  сочным, жареным бананом  и бедняга занемог. Насморк. Грог.  Сел тогда он  в шлюпку стару, принайтованную к дубу. И поплыл куда глаза глядят. Попусту. Долго греб он по течению. Времени. Три весла сломал наверно. В темени. Но хозяин шлюпки вдруг проснулся. Солнце в глаз! Отвязал ее, паскуда, взял,  да и  нарезал дуба. В тот же час. Таракан Халерос бравый, утомившись переправой, весла бросил. Тридцать ри. Весла те, как на подбор! С ними, Плотник.  Черт морской.  Вышли весла из воды, с дружным криком: «Ай наны!» Таракан Казе Халерос влез на дуб. Обвязался цепью ржавой. Упаду! Притаился. Ус поправил. Но тот плотник с бородой, грозно крикнул: где тюлень, бля!? Я пришел.  Не брат ему я, отвечает Таракан, не скажу, как ты ни тужься, как  ни горлопань. Весла строем маршируют, как  один. Салабон. Ну, а Плотник думой полн жрет бензин. Второй галлон. Устрицы, бормочет Плотник, из канистры отхлебнув. Выше крыши, шепчут  устрицы. Просто, жуть! Таракан Казе Халерос обнаружил три банан  что росли на дубе том. Им привольно раньше жилось, до прихода Таракана.  Это жисть! И теперь, они угрюмо нежатся  на донце трюма. Зашибись… Таракан ту цепь, смотавши, втихаря, сдал в торгсин, да и нажрался вискаря. Утром Плотник Таракана похмелял.  Три несчастные банана вызволял.  Вновь бананы оказалися на дубе том. Ну, а наш Казе Халерос, запасшись рассказом верным, отправляется в поход. Там его ждет кастелянша с простыней, да печальный санитар. С ветчиной.  Ветчину ту надкусав, Таракан Казе Халерос, заскучал. Сивку-Бурку он исполнил с выходом, из под печки да при свечке — с вызовом.  Но на вызов тот никто не приезжал, видно все зеленые кареты, дождь холодный, дюже вредный, поломал….

Едрена матрена

Таракан  Казе Холерос рвал баян одним движеньем. На три части.  Ну, а этот не сумел. Видно брови ослабели у атлета-таракана.   Ну, а может просто старость? Призадумался Холерос —  может, просто, не везет?  И подергал за веревку, что привязана  к вагону, дабы тот не убежал. Вздыбился вагон бродячий и прокашлял «Невер! Невер мур!» затабаченным нутром. И забылся в тихом скрипе у немазана крыльца. Удивился Кот Ученый, что за… Что за…. Что за мать!?  Но немедля был запикан беспощадным тараканом и отправлен восвоясь. Изучать надысь и ясь в беломорский пед. колледж. Отделенье для невеж.

Таракан Казе Холерос выпил две сначала  кружки медноватого напитка! Сил как не было так нет. И не надо, он подумал, нам  чужды приливы силы от напитков иноземских, лучше я  черпну погуще, да со самого со дна. Греб он греб, но так не выплыть! Отшвырнул Казе весло.   Гриб сказал, я еще молод, чтоб советы подавать, но к хорошему застолью я конечно подключусь. Триста вольт — такая сила долбанула из вагона и изжарила тот гриб. Он же был американский,  закричал, было,  Холерос, и с него  сто десять хватит, да и вилка там не та.  Подцепив остатки гриба на заморскую ту вилку, затолкал его под  банку и слезами окропил. Сорок лет его возил он в безутешном том вагоне, пока гриб не подобрел. Таракан Казе Холерос  гриб тот с полки верхней  снявши по вагону заплясал.  Я прощен! Кричал он громко в том прокуренном вагоне, но вагон, такая скука, никому  не отвечал.  И тогда ушел Холерос вдоль по шпалам к горизонту, напевая там- тарам там, там тарам, тарам  там-там-там…

Некогда баяны рвал я, думал наш Казе печальный, ну, а нынче я не торт. И веревочку поправив, утащил  с своей верхушки красну ягодку. Он думал так. На самом деле, это был тот гриб коварный, что веселье замышлял.

Наш Казе  с тех пор и ходит к горизонту с паровозом, что ему был по пути. Паровоз поет с ним песни. Хором,  потому,  что — громче! И ругает грубым матом тот, прокуренный  вагон. А вагон привязан к будке и ему не убежать. Как бы он и не пытался,  ни к какому горизонту.  Вот и все, едрена мать.

Жанна Д

    Таракан Казе Халерос по улице с оркестром шел.  И пел.  Местами. Кажется, плясал.  И, даже, умудрялся думать на ходу, хотя,  у них сие и  вовсе не в ходу,   что он такой Казе Халерос, что и другие все Казе ему в подметки не годятся, когда оркестр! И барабан с сопелкой-дудочкою. Бе!

   Раздухарился наш Казе, ум-за ум набекрень он франтовато сдвинул, перо павлиние поправив и  шталместером назначив леву ногу за заслуги перед лично и грядущие  в уме скося за прошлые грешки, урезал мерзкий марш!  Марш тот  визжал и хрюкал . Даже лил слезу.  Но  горожане подлые зонты раскрыли равнодушно и Марш затих печеным яблоком во рту похрумкав для блезиру. Шер, пробормотав, сквозь вкусное пюре и буркнул, отчего-то,  хрустя поерзав корочкою, буррррр.

    А наш Казе того не замечая, рулил по тихим заводям каналов(он в Питере бывал, о да! И в, как ее там? Там тоже много всяческой воды и площадь,  но по-плоше,  засиженная в голубях)  не замечая, что в них забыли мерзкие  сквалыги из марсводоконала воды налить, едрена мать!

  А с берегов ему махали, кричали громкое «Виват!»  и в воздух чепчики бросали. Тон каждый шесть.  А может и все пять.   Мне так уж и не сосчитать. Их, марсоходовы  причуды, отсюда нам не разобрать.

   Но наш Казе не замечает томление пламенных сердец , ведь он  небрежно ищет  бури*, как будто с нею есть приятней в кафе с названием «Жанна Д.»   Хотя, зачем кафе?  Ведь  с нею можно песню прогорланить «Же ту, же эту…»  Дуэтом. Или поджарить на костре. Коль таковой удастся отыскать.  Такая жалость.

Привмечание:

   Бури —  кефаль  на ебипетском наречии.