Багрец и золото…

Полковнику Никтонепишет грезилась слава. Очнувшись от грез он уставился на внимательно наблюдавшему за ним Ворону Гуслю.

—   Я… —   Пробормотал неожиданно для себя смущенным тоном Полковник, —  я…

—   Ничего, —  сказала  Гусля, —  Тут у меня…Ну, я штандарты в кладовке перебирала —  у нас моль завелась, представляешь?

—  Зачем? — Удивился сбитый с толку Полковник, — Кто позволил?

— Славу твою проедают, — вздохнула Гусля, —  ничем не брезгуют.

— Что!?? — Взревел Полковник и выхватил шашку. Точнее,  он попытался ее выхватить, но вместо эфеса рванул подлокотник давно уже обжитого им кресла и вырвал его с корнем. Вскочив, на ноги Полковник добил старое кресло, и ухватив обломок по-увесистей  ринулся в кладовую разгонять супостатов, не слушая протестующие вопли Гусли.

Кладовая была пуста. Полковник не поверил своим глазам. Он вынул их, протер об штаны и, снова вставив на место, попытался разглядеть, где же его… Но вместо шитых золотом  штандартов, завоеванных  потом и кровью на него уныло глядели пустые стены и криво висящая после его молодческого удара полка, на которой лежала, чудом не свалившаяся папаха Полковника — свидетельница его зимних походов.   На шапке сидела белёсая Моль и с удивлением смотрела на Полковника.  Полковник, отчего-то с криком Банзай! ринулся на моль, но та заверещала дурниной. Я, мол, тут ни при чем! и Полковник осел  по стенке, хватая густо пронафталиненный воздух. Рядом с ним свалилась икающая от пережитого страха Моль.  Они сидели молча. Скрипнула дверь.

— Полковник, — задался робкий голос Гусли, — Полковник, я…

— Уйди. — Ровным голосом отозвался Полковник, —  Я с предателями не разговариваю. За моей спиной…

— Ты дурак, Полковник, — Проскрипела Гусля, — если после стольких лет мог подумать —  я твои штандарты в ремонт отдала, праздник хотела устроить, а ты!

Полковник очнулся. Напротив него сидела Гусля и  штопала на грибке полковничий носок.

— Какое сегодня число? — хрипло спросил Полковник.

— Осень, — отозвалась Гусля, не отрываясь от своего занятия, — А что?

— Праздник бы какой, — Сказал Полковник ощупывая рукоятку кресла, — Нам обязательно нужен праздник.

Гусля перекусив нитку, внимательно осмотрела результат и довольно хмыкнула.

— Полковник, у нас есть замечательный повод для праздника —   у нас осень, Полковник!  У нас — золотая осень…

соль

«Все люди рождаются разными».  Полковнику Никтонепишет было смурно.  Он расписывал новенькую авторучку, купленную Вороной Гуслей на весенней распродаже лет  тридцать назад.  Или сорок. Да так и не врученной полковнику в подарок. Полковник, как раз, прорвал оборону противника и преследовал остатки его войск, доводя дело до конца. Гусля пыталась уговорить его сделать передышку. Ну, хоть на пол часа, день рождения, все же…  Полковник так посмотрел на нее, что Гусля, захлопнула окошко в своем гнезде, свитом на голове Полковника в стародавние времена, и два дня с ним не разговаривала. Про день рождение пришлось забыть. Полковник потом эти два прожитых года за один считал. Авторучка была забыта в походном сундуке, который Гусля разбирала сегодня, прикидывая, что   выкинуть, а что, может и пригодится. Внукам, если те когда-нибудь нагрянут.  

— Ой, полковник, смотри — это же мой тебе подарок! Ну, помнишь, когда ты не отмечал?

— Это, что же выходит, что ты мне решила год прибавить? — Насупился Полковник. — А чернила? 

— Есть и  чернила, есть! — Обрадовалась Гусля, —  Вот пузырек.

«У всех равные права», — вывел Полковник  и с одобрением посмотрел на перо авторучки — тонкое, буквы выходят красивыми.

— Полковник, — Сказала Гусля, — А может мы сегодня твой день рождения отпразднуем?  Ну, тот, пропущенный?

Полковник подумал немного, потом, достав из старой пепельницы чешского стекла глаза, принялся их протирать.

— Ну, полковник, давай а? Праздника хочется, а тут такой повод — твой день рождения! Лучший же в мире повод!

Полковник вздохнув, махнул рукой,

— Уговорила. Что мне тот год. Вот лет тридцать назад бы его, когда дождаться не мог  назначения, помнишь?

Гусля засмеялась,

— Еще бы не помнить как мы на раскладушке ютились!

— Ага.  Твои маркитантки кибитку нам уступили, а сами черт знает где болтались, пока…   Слушай, а ведь тогда все было так просто. Раз, поженились.  Два, укатили к черту на кулички в дальний гарнизон, зато свой угол.  Три…

— Полковник, — вздохнула Гусля, — сгонял бы ты в лабаз, а? Мука кончилась, а я  пироги настряпаю. Праздничные! И да, ведро не забудь по дороге высыпать. И соль!  — Крикнула она вдогонку Полковнику, выскакивающему за дверь. — Опять ведь соль забудет, — Вздохнула она, — придется у соседей просить, неудобно уже…

Гусля взглянула на листочек бумаги лежавший подле пепельницы. На листочке округлым полковничьим почерком было выведен несколько фраз.  Гусля,  закручивая колпачок на авторучке, прочла: «…за реализацию своих прав каждый отвечает сам.»

   — Гусля! — Крикнул запыхавшийся Полковник, появляясь в дверях, — Я сахар купил.  У нас же, кажется, сахар закончился?

Вертолет летит

Полковнику Никтонепишет было неспокойно. Он общался с тараканами Боцмана. Сам Боцман по жизни не был склонен к общению, а посему мирно дремал в кресле перед полковником, а его тараканы носились как заведенные вверх и вниз по снастям.  Боцман периодически взрыкивал — для порядку, исключительно, и тараканы принимались суетиться на вантах и брамселях.  А самый главный таракан, тот что вымеривал шагами капитанский мостик, вскидывал к глазам подзорную трубу и вглядывался вдаль — не появились ли чужие флаги? Боцман нащупывал дудку, висевшую на шее   и умиротворенно засыпал далее.  Не забывая, впрочем, пропустить налитую до краев чарку с ямайским, вонючим ромом — другого в лавке не водилось, но Лавочник уверил Полковника, что именно это пойло и закупает у него Боцман, когда приходит за спичками.

—  А вот предположим, — Очнулся от наблюдений Полковник, — предположим, что перед вами — вражеский танк, что тогда?

Главный Таракан перевел трубу на полковника и принялся его изучать.

—  Мы его топить будем, — Снизошел Таракан, удостоверившись, что перед ним тот, за кого он себя выдает, — на абордаж, сначала, а потом — топить.

Команда тараканов тут же выволокла абордажный инвентарь и заметалась в поисках супостата. Боцман не просыпаясь дунул в дудку и тараканы  с неимоверным энтузиазмом принялись драить палубу, а прибежавшая с кухни Ворона Гусля удостоверившись, что все пока, хорошо, сказала: » Пироги вот-вот будут»

— А как вы будете, к примеру,  танк топить? — Полковник выпил ром и занюхав его ароматом доносящимся с кухни, крякнул. — Впрочем, не надо.  Я уже, кажется, сам разобрался…

— Поднять паруса! — взревел Главный Таракан и поправил черную повязку на левом глазу, а Боцман задудел в свою дудку так, что Гуся   с кухни прибежала с ведром воды — пожар тушить.

— Мы тут паруса поднимаем, — Важно сказал Полковник, — на танке. А то ему еще тонуть предстоит, как без паруса-то?

Гусля пожала плечами и отправила Полковника  с Боцманом в магазин, заодно и мусор выкинуть, а то соль закончилась и сливочные ириски к чаю, да и пироги еще не дошли, а что за добрые посиделки, да без пирогов?

Полковник с Боцманом обсуждали тактико тактические характеристики вертолета сумастранского спецназа, а Ворона Гусля мыла посуду. Полковнику о вертолете рассказали тараканы Боцмана, пока тот дремал, а Боцман о нем и вовсе не слышал, но в споре держался уверенно, оперируя надежными цифрами и упрямыми фактами. Полковник, впрочем не сдавался.

Где-то далеко, в морях внутренней Магнолии,  шел ко дну  танк, разграбленный, с пробитыми ниже ватерлинии бортами и переломанным  такелажем…

На выручку танку летел вертолет. Хватит ли ему горючего, вот вопрос….

Потолок

Полковнику Никтонепишет был неудобно. С него все время спадало одеяло.  Но это была небольшая проблема.  Полковник решил ее с помощью булавок, пришпилив одеяло прямо к кальсонам. К чему пришпилить себя, Полковник никак не мог придумать. Потолок был гладким, свежепобеленным. Еще вчера они с Вороной Гуслей белили. Полковник держал ведерко с мелом, а Гусля водила щеткой по потолку. Ей, из своего гнезда, свитого на голове Полковника в незапамятные времена, было сподручней, да и за стремянкой не надо было идти к отставному Боцману, жившему через дорогу, в трюме своего дома.  Не говоря уж о том, что докликаться до него, было совсем не просто: боцман был подглуховат на все три уха и предпочитал общаться со своими тараканами, коих муштровал нещадно.

«Может, на клей?» — думал Половник, потирая отбитый зад, сверзившись в очередной раз. — » Хотя, нет,  клей — не наш метод! Да и Гусля убьет, пожалуй.  Мы будем… Наступать!»

Приободрившись, Полковник приступил к выработке стратегии наступления. Пробравшись на ощупь в зал,  разложил на столе карты.  Полковник протер глаза бархоткой и  принялся изучать возможные пути отступления. «Так, — бормотал он, — Смерть… А тут замок и виселица. Солнце у нас где? Точно…»  Вышедшая из спальни Ворона Гусля молча отобрала у Полковника карты и раскинула их сама.

— Вот, — сказала она, — видишь?

— Да, — мрачно ответил Полковник, — вижу.  Куда ни кинь — всюду одно и тоже. Сплошной прогресс. Никакого просвету.

— Может, утром  пирогов настряпать? — Вздохнула Гусля, — Боцмана позовем в гости, пусть его тараканы передохнут немного, совсем он их загонял.   А сейчас, пойдем досыпать, а?

Полковник смотрел на едва проглядывающий в предрассветной темноте потолок,  просчитывая возможные варианты развития событий, перекладывая карты, на которых Шут, чаще всего оказывался в опасной близости к виселице.  Полковник скосил глаза на надежно прижавшую его Гуслю: «Боцман ром пьет, надо будет сходить к лавочнику, у него бочонок припасен. Да и самого лавочника надо бы позвать, да он как всегда отговорится что лавку не на кого оставить….»

Уже не нужны

   Полковнику Никтонепишет снились носки. Носки были не уставные, в сине-фиолетовую полосочку.  Полковник багровел во сне лицом и орал на Ворону Гуслю, 

— Отставить носки! Где мои выходные портянки? 

— В прачечной, — Отводит глаза Гусля ,  пытаясь вручить носки Полковнику, — Надень носки, Полковник, а? Чего тебе стоит. 

  Полковник набрал воздуха побольше, чтобы самым проникновенным образом объяснить, что носки в сапогах — смерть ногам, кому как не ей, это знать! И посинев лицом для пущего важности, неожиданно  проснулся и увидел на ногах начищенные до блеска сапоги. 

  — А что… носки? — Спросил он неуверенно у вертящейся перед зеркалом Гусли, вставив глаза валявшиеся по своему обыкновению в пепельнице, даже не протерев их. 

 -Ты что, Полковник? — Удивилась Гусля, — мы же на полковой бал, форма одежды — парадная. Помоги мне лучше с молнией. 

   Полковник на ощупь пытался застегнуть застрявшую молнию, ругаясь про себя, на глаза и на платок, которым надо было бы протереть глаза, да платок тот непонятно где, может и в прачечной, а может и  упс!  У Полковника в руках сломанный язычок от молнии. Мрачная Гусля смотрит на него и ничего не говорит. 

 -Я, это, — бормочет Полковник, — Сейчас скрепку…   Где-то тут было. Где мои глаза…. 

 Он шарит в пепельнице и наткнувшись на скрепку кричит, — Вот! Вот она! Я же говорил…. 

  Гусля смотрит на радостно суетящегося Полковника и вздыхает,  

  — А может, ну его, этот бал, а? Я ватрушек напекла. Такими нас ни на каком балу не угостят. Слушай, я серьезно.  Да и ноги у  тебя… Помочь снять сапоги? На носки же их — смерть ногам, а портянки я вчера выкинула — думала, что уже не пригодятся… Извини, Полковник…

  Чайник просвистел оду радости, и переместившись на стол затих, слушая как под звонкое прихлебывание чая из блюдечек молча разговаривают о былом Полковая Ворона Гусля, свившая на голове Полковника еще в незапамятные времена гнездо, чаще служившее штаб-квартирой и командным пунктом одновременно и Полковник, сидящий на старенькой табуретке в синей майке, в галифе и полосатых, неуставных носках, на которые из прихожей с  неприязнью посматривают надувшиеся на весь мир сапоги.  

Обрыв и еще кое-что

Полковнику Никтонепишет снится обрыв. Обрыв очень не вовремя. Полковник сжимает немую телефонную трубку сидя в неглубоком окопе.  Вокруг бушует огонь,  рвутся снаряды. Уже явственно  слышны вопли неприятельских солдат. Полковник в окопе один.  По каске и спине колотят комья земли от очередного  взрыва. Полковник ползет прижимаясь к земле, перебирая телефонный провод в поисках проклятого обрыва.  Вот, вот он!  Полковник содрав зубами оплетку скручивает провода и ползет обратно.  Сваливается в окоп.  В это время ему в спину утыкается ствол. Попался, С-с-сука!  Полковник медленно поднимает голову и яростно ощерившись орет в так вовремя ожившую трубку — Огонь!

И не скрывая удовольствие смотрит на удивленные, перемазанные сажей и грязью лица.  Сдвинув каску на затылок и утерев рукавом лоб один из них бурчит одобрительно,

—  Боевой старикан, —  и деловито в рацию, —  носилки сюда, нашли.

Рядом с носилками  семенит ворона Гусля, поправляя одеяло, все время спадающее с Полковника.

—  Ты что, Полковник, —  бормочет она, —  Что же ты сразу не вызвал?

Полковник сквозь полудрему от вколотого, бормочет,

—  Обрыв… —   пытаясь показать, что  она размазывает  сажу по лбу.

—  Не дергайся, —  пугается Гусля, —  не надо! Обрыв, так обрыв —  с кем не бывает. Подлечат, будешь как новенький…

Полковник закрывает глаза и летит с обрыва в глубокое, черное  безмолвие.

—  Черт с ним, с обрывом, —  шепчет Гусля, —  глядя как увозят полковника в операционную, — ведь ты же его отыскал, тот обрыв.  Главное, что ты из него выберешься. Я это точно знаю.

И плачет потихоньку, не замечая, как из прижатого к груди пакета тонкой струйкой сыпется соль, за которой она бегала  в лабаз, оставив дремлющего в кресле Полковника. Борщ был почти готов, а соль Полковник, как всегда, забыл купить.  Да и еще кое что по мелочам. Всего на пять минут….

Соль

Полковнику Никтонепишет снится, будто он идет по городу во главе колонны полковников младшего возраста. На шее у каждого из них барабан, в руках палочки,  в глазах восторг! Сам же полковник с полковым знаменем. Знамя тяжеленное, бархат с золотом. Полковник несет его с гордостью за порученное дело и испариной на лбу от осознание ответственности. «Мне поручили, — гордится собой полковник, — ни кому-то другому! Даже генерал-лейтенант из штаба и тот кисло смотрит — завидует»

— Полковник! — вторглась во вверенный ему  сон  Ворона Гусля, — Вынеси уже мусор!  Третий раз кричу — ведро полное.  Да за хлебом сходи и соль не забудь — соль у нас закончилась!

***

— Помнишь…  — Сворачивает голову бутылке Полковник и наливая в стопки хмыкает, — Помнишь, как я тогда на смотре, перед наступлением…

— Ты снова об этом? — Вздыхает Гусля, — Как такое забудешь. Хорошо еще, не разжаловали…

— Дождь, — каменеет лицом Полковник, — Барабаны раскиснут — вместо дроби  бубнение сплошное.  Как в бой идти?  Нет, правильно сделал.  Дождь  кончился, а барабаны у нас звонкие! Сердце радуют,   шагать под них —  одно удовольствие.

-Да, —  хмыкнула Гусля — помню, как они в кибитку к нам понабились со своими барабанами.  Один , нахальный больно оказался, но… А помнишь, как Генерал тогда орал? «Разжалую! Сошлю!» Куда он, интересно знать собирался сослать нас, с передовой-то?  Что с тобой, Полковник?

— Соль, — проворчал Полковник вертя в руках пустую солонку, — У нас закончилась соль….