Нипруха. Сказки старого дома.

Да ничего с ним не было. Какой еще гриб? Ничего не знаю, ни про какие грибы, плесень, не буду скрывать, была — вывел. Всю как есть. Красная. Ох и въедливая же, зараза! А про гриб — не, не слыхал. Как это — рассказывал? Ленин? Да был там какой-то, пел чего-то, да.  Не, про гриб — это шутка такая, хотя…  Ничего я не… А… Ты об этом. Да наврал я, чтобы интересней вышло, наврал и все — дело с концом. Забор — да, починили и пожар потушили, а как же. Не, какое там, у нас же пожарка в конце улицы — пока они там расчухались, пока за водой съездили, пока бочку чинили — она у них, балбесов,  рассохлась, участковый с соседних домов жителей организовал, вот они и кружили в хороводе. У меня-то перед домом заросли конопли — в рост человека были. Участковый сказал — конопля, мол, не той марки вот никто на нее и не покушался, пока баллоны какой-то идиот не… Да пару скатов старых, их же в конопле не видать. Как занялось и соседи сбежались — тут то всех ржачка и разобрала, хорошо —  дождь пошел, охладил идиотов немного. Да нет, остатки травы участковый самолично выкорчевал и увез куда-то, молодец, не поленился. Теперь каждый год выкашивает.  Сказки? Какие сказки-то? У меня — до чертиков, а у тебя? Тоже?   А давай расскажи теперь ты, а то все я, да я рассказываю. А это, у кого это  —  нипруха?  А-а! НИИ Пр..! А… Это что?  Ну, давай не томи, а.  А то уже солнце вскоре встанет.

Триасово море.

—  Тук-тук! Постучался кто-то в мое левое веко прикрытое брезентовым чехлом от топливного танка.  — Тук-тук!

— Ну, чё? — проворчал я, поворачиваясь на другой сон, — кого там нелегкая принесла?

— Это я…. — прошелестел робкий голосок, — Продолжение….

— Что заказывал, то и принесла,- буркнул Нелегкая, — у нас строго. Вот тут распишись. И вот тут.  Все, у меня еще на сегодня много дел, пока.

— Ну, давай, — проворчал я Продолжению, раз приперлось — рассказывай.

    Море, конечно, оказалось  никаким. Мелкое, теплое, как… Как моча рыжего поросенка. А грязное… Ну, наша Ушкайка перед ним — родник. Даже странно, потому, что я никаких заводов или еще каких конюшен не видел. Динозавр один ошивался, это да — не буду спорить. Но его Гриб прогнал.  Тот так потешно бежал!  И загрязнял при этом всю природу. Непрестанно.  Баллоны первыми возмутились, 

— Мы в этом свинарнике купаться не будем! — заявили они в один голос, — Нас Коррозия Металла уже достала! Чтоб у них уже там все струны полопались!

— Какие еще струны? — Удивился я, — не вижу никаких струн.

— Да суперструны, — поддержал разговор  Гриб, — у меня есть парочка катушек — со склада спер. Мне от склада ключи доверили — некому было, наш кладовщик в деревню уехал — у евойной родни поле прохудилось, вот он и… Прихватил пару ящиков казенных эргов и уехал. А мне потом выговор закатали, да. Сказали, что это я эрги разбазарил. Хорошо, что еще никто на полку с суперструнами… О чем это я?   А, да — море будим чистить.

— Мы в грязное не полезем! — Снова в один голос заявили баллоны.

— Погодите, а почему вы вдруг баллонами стали? — Насторожился я, — вы же….

— Мы в отпуске, — заявил баллон на двести десять, —  имеем право.

— Имеем, — подтвердили баллоны на сто восемьдесят четыре, — полное.

— Как чистить будем? —  Спросил, деловито засучивая рукава.  Рукава погавкали немного, заглушив ответ Гриба, и успокоились, когда я на них шикнул.

— Сейчас бомжей нагоним, — хрюкнул от предвкушения Гриб, — и они у нас все как миленькие вычистят!

Гриб ринулся вслед за удиравшим уже где-то на горизонте Динозавром.

— Эй, — заорал я ему вслед, — где же ты еще возьмешь, пусто ведь вокруг?

Гриб вернулся, и присел рядом с нами на песок.

— Да,  и правда.  А может мы, того, трилобитов попросим, а?- Воодушевился он, —  Чего они просто так по дну ползают, пусть чистят!

И нырнул с разбегу в мелкое,  мне по щиколотку, море.

—  Пойдемте, девочки, — сказал я, вздохнув с сожалением, — купаться нам сегодня не светит, может огород потроллим лучше.

По морю неслись волны  нечистот, наработанных сотнями миллионами лет.

Девочки согласились и мы, обмотавшись суперструной отправились обратно.

Уже дома, я примотал забор остатками той струны и оглядев критически, сказал ни к кому не обращаясь:

— На века!  — И осмотревшись, не видит ли кто(баллоны завалившиеся загорать в заросли под окнами дома — не в счет) добавил в пол голоса, — потянет, не себе…

Налив себе чайку, сгрыз в задумчивости оставшийся гвоздь.  И вздохнул .  Потом еще. И еще. Раздался крик, и я уже помогаю тушить заросли под окнами, в которых с радостным визгом кувыркаются баллоны, своим самым активным неучастием из всех возможных — меня держит радостно ухмыляющийся участковый. Все вокруг веселятся изо всех сил, посбрасывав противогазы, и водя хоровод вокруг моего дома. Но тут опять объявляется Гриб и сбив пламя прекращает веселье.  Гад.

Триасово Море.

Ко мне в гости пожаловал Гриб. Нормальный такой Гриб, ядерный. Килотонн на двадцать, и обронил забор. Я осерчал страшно — забор-то был предметом моей гордости.  Как-никак, я его месяца два делал. Ну, не два — минут двадцать, два месяца я собирался — дело-то ответственное, гвозди подобрать,  то, да сё.  И вот после всех моих переживаний и трудов, после того, как доска перестала стоять, привалившись к полусгн… К угловому столбу, изображая примадонну, приперся этот идиот и повалил весь забор.  Я взял метлу, почти целую, по крайней мере, черенок был цел, и огрел что было сил этого мерзавца по хребту.  В общем, помирились, конечно, потом. Чай пить сели. У меня был чай заварен. Я его по своему рецепту, аргоном варю, да. Никакого фуфла.  Гриб-то размяк, от угощения. Да и как не размякнуть-то, если мы уже цистерны три уговорили. Высокого давления — я в подпол заманался нырять.  Сидим, гвоздями закусываем. Теми, что от ремонта забора остались, и без дела маялись,  тут гриб и говорит,

— А пойдем, на море, скупнемся, а?  — И глядя на мою нерешительность, —  Да и девочек с собой возьмем.

Девочки — цистерны высокого давления, застенчиво хихикают, мол, мы уговорились тут у вас посидеть, это да, но про море у нас уговору никакого не было…

— Эта, очнулся я, а где мы море-то, море откуда? У меня тут речка только есть — Ушкайка называется, в ней даже ядерному грибу купаться нельзя, помрешь от неизвестно какой чесотки.

— Да ну? — Выпучил глаза Гриб, — Быть того не может!

— Я пробовал, — вздохнул , —  еле откачали.  Пока насосы  привезли, пока те выделывались, мол, за такую плату и не подумаем, я уж сам пол Ушкайки выхлебал,  вся чесотка-то на насосы и накинулась. Потом пришлось вдвое платить.  За моральный ущерб. У них же потом зубья с шербинками друг за друга цеплялись не так и в результате томление сплошное, а не работа.  И восстановление Ушайки, тоже. Но это отдельная история, если я правильно помню.

— Так мы море -то сами сейчас соорудим, — бодро воскликнул Гриб, погромыхивая молниями, — где-нибудь подальше, чтобы к нам со всякими глупостями не приставали. Я, к примеру, ничего восстанавливать не собираюсь!

— А забор? — Возмутился я, — Ккак же забор?

— А… а на забор уже гвоздей нет,  — выкрутился Гриб, — как без гвоздей забор сделать? Только плетень какой.

— Не, — грустно сказал я, — плетень мне  не потянуть, для плетня мне еще и тень понадобится — лишние расходы.  Да и тень подходящую нынче не отыскать — все сплошь вертихвостки какие-то , а не тени.

— А пойдем в Триасово море купаться! — Крикнул Гриб и повалился, размякнув окончательно. Я его укрыл стеганым одеялом, чтобы не просквозило-то, а сам вышел….

(Продолжение… Ну, вы сами понимаете.)

Триасово море. Рассказ Старого Дома

Утро, это не то, чем кажется…. Что? А, нет — вспомнилось что-то. Глупости, почти как в твоей сказке про Кукурику. Ну, извини — Курикуку. А… Что, есть какая-то разница? Да ладно, ну пошутил я, пошу… А вот сказка-то — так себе. Твоя, конечно — мои-то — огого! какие. Я знаю. Таких, как твои вокруг два на дцать сколько, даже больше. Я таких дюжину за раз расскажу. Или две. Ну, к примеру, какая-такая в твоей сказке мораль? То-то же! А в моих — полно.  И этот, как его смысл. Да. Что значит — какой? Глубокий. Мне один из прошлых жильцов рассказывал. Он вообще, конечно, странноватый был. Жилец-то. Но умный просто ужас.  Выходил на крышу по ночам, садился к трубе и мы беседовали. О чем? Да о разном беседовали.  Вот ты скажи, съели твоего Кукурику?  Ну, эти, Зубастые? Я вот так думаю, что он им все навалял. Ну, в смысле победил всех и ушел жить в… Что значит не об этом? А о чем еще могут быть  сказки? Ну, не про жили они вечно и помереть никак не могли,  ни вместе ни порознь?  Про это же совсем скучно слушать. А мне по твоему, сколько лет? Десять, что ли? Я постарше тебя буду, так, что не зазнавайся. Я вот даже море видел! Триасово. Мне тот жилец сказал, что оно триасово.  Сейчас и расскажу, чего оттягивать-то, а то ишь ты — смысл мне по молодости….   Да не киплю я, не киплю — уже успокоился.  Почти. Так вот, слушай. Сидел он как-то возле трубы. Ночь на излете, да. Серо все вокруг. Ну, тут, эта, как он заорет! У меня аж кирпич с трубы свалился один. А ведь я давно ему говорил — укрепи, вахлака,  кому на голову… Чего? А, да — как заорет! Я ему, ты что — петухом заделался на пол ставки? Гляди сейчас соседи в себя придут и тебе совсем плохо будет.  А он весь трясется, глаза пучит и слова вымолвить не может. Только пальцем тычет куда- то… Мне что, мне не лень, я глянул одним глазком тем, что в дверях в сенках, И тоже обомлел.   К нам через забор лезет…

 

Динозаврова пустошь. Рассказ Жильца.

Летать динозавры могли плохо, да и то, только те, что с ярким оперением были. Однажды(это всегда происходит однажды, ну, так принято говорить, когда никто толком не знает, когда на самом деле произошли события, а рассказчик, на голубом глазу утверждает,  будто бы знает о них все. ) Молодой Динозавр Курикука, его так звали за непокорный хохолок на голове, наслушавшись сказок о Динозавре Косте и Лягушке  Дусе, заявил, что он тоже не желает вымирать!

— Я еще поживу, — заявил он обалдевшим слегка родителям, —  вы как хотите, а я пошел учиться летать.

— Но, сынок, — осторожно сказала Мама, — мы же не летаем,  помнишь?  У нас неподходящий окрас, да и вообще, зачем нам это, если и тут, на земле есть столько интересного?

— И вкусного,  — Добавил Папа Динозавр протягивая Курикуке сорванную сочную ветку с самой верхушки дерева. Курикука мрачно посмотрел на протянутую ему ветку и фыркнул,

— Как нибудь и без вашей помощи обойдусь! — И ушел, свернув с натоптанной тропинки, по которой они обычно ходили к озеру, в лес, ломясь напролом.

— Как вырос-то, — вздохнула мама, глядя с высоты своего роста на трясущиеся верхушки деревьев.

— Он же на пустошь выйдет,  — заволновался Папа, — там же…

— Зубастые,  -подхватила Мама, — Он же…

— Погибнет один! — Вскричали они хором и ринулись вслед Курикуке.

На огромной пустоше никого не было. По крайней,  мере так показалось запыхавшимся Маме с Папой, вылетевших из леса…

— Тут…  — Пропыхтела Мама,

— Никого …  Никого нет, —  прохрепел в ответ Папа,

— Неужели мы опоздали? — Заплакала Мама, — Ведь он был один одинешенек, когда мы были так нужны ему…..

— Вот он, — взревел Папа  и, выдрав с корнем дерево, ринулся в пустошь едва видному на горизонте холму.

— Он цел? — Запыхавшаяся Мама почти догнала несущегося во весь опор Папу.

— Не знаю, — бросил Папа через плечо, — Я засек зубастого, который…..

Отдыхавший после плотного завтрака  Зубастый приподнялся на топот ног и тут же вскочил.  На него, яростно сотрясая бревном, несся огромный динозавр. За ним следом  летел, едва касаясь земли второй, немного поменьше, но глаза второго были такими, что Зубастый, в другой раз обрадовавшийся бы такой несомненной удаче  —  еда сама в рот идет!  осознал, что ему сейчас придется плохо…  Он вскочил и, приняв боевую стойку, угрожающе зарычал навстречу двум ополоумевшим Динозаврам. Папа  сходу огрел Зубастого по голове стволом дерева, а Мама… Нет, она, к сожалению не успела, Зубастый улепетывал так, что шансов догнать его у выдохшихся родителей не было никаких.

Зубастый споткнулся о что-то и полетел кверху ногами, успев, впрочем, заметить   кувыркаясь, что погони за ним нет.

— Ты, кто? — Спросил его, потирая ушибленный бок Курикука.

— Я… Я — Зубастый,  — ответил честно Зубастый, разглядывая Курикуку, — А ты, случаем не… — И он потрогал огромную шишку на голове.  — Больно.

— Я летать пришел учиться, — сказал Курикука, — а ты?

— А зачем? —  удивился  Зубастый, — мне и тут, на земле хорошо — еды вволю, правда какие-то психи на меня напали. — И он снова потрогал шишку.

— Так вымрем мы скоро.

— Кто? — удивился Зубастый.

— Мы все, — грустно сказал Курикука, — если только летать не научимся. Вот я и… Гляди, я уже крылья сделал.

И он показал Зубастому самодельные крылья, мастеря которые он и заснул посреди огромного ничего.

— Значит, — пробормотал Зубастый, — если вся пища, э-э, вы, то есть, —  поправился он, глядя на Курикуку, — вымрете, то и… Знаешь,  — Заявил он решительно, — я тоже буду учиться летать! Давай, я буду первым.

Он отобрал у Курикуки  крылья и они пошли вместе к холму — с него было удобно разбежавшись прыгать.  Родителей давно уже не было нигде видать и Зубастый, приладив с помощью Курикуки  крылья, разбежался и полетел!

— Лечу! — кричал он, — Я лечу!!! — Он махал короткими передними лапами не обращая внимание, что курикукины крылья  давно уже развалились и попадали отдельными палочками на землю, куда и он влепился следом за ними так, что земля, вздрогнув затряслась и замерла прислушиваясь недоверчиво к своим ощущениям.

—  Зубастый? — Робко  спросил Курикука, трогая торчащий из земли хвост Зубастого, — Зубастый!  Ну, и как — научился летать?

Зубастый, почему-то  не отвечал ему и Курикука собрав остатки крыльев попытался приделать их себе на спину, но в одиночку это было сделать невозможно и  он, потоптавшись еще немного возле одиноко торчавшего  из земли хвоста Зубастого,  отправился дальше в пустошь, чтобы отыскать кого-нибудь еще, кто сможет ему помочь приладить  крылья.

— Псих, — Уверенно сказал Птеродактиль Евграф и полетел с докладом к родителям Курикуки.  C высоты полета ему было видно, что Курикука движется к гнездовью Зубастых.   Идет рассказать  о судьбе их родственника, думал Евграф,  настоящий друг.   Не забыть бы упомянуть об этом в докладе, пусть и они порадуются за сына.

    До всеобщего вымирания  Динозавров оставалось всего-ничего. Миллион — другой  путешествий великой черепахи по петле Реки-Океан.    

 

Не жилец

Да, так все и было до последней запятой.  Что? Съехал? С чего съехал, с катушек, чё ль? А ты про Жильца! Да не, какое там. Он, собственно и не…  Ну, ладно — пока Скубеня далеко я тебе расскажу, только ты уж не передавай ему. Тот Жилец, собственно и не жилец был на самом деле.  Его же прислали к нам с инспекцией. С какой-какой, ты что, думаешь инспекторы только в котлы в общественной столовой заглядывают? Та еще работенка, согласен — я бы ни в жизнь такой ужас не перенес бы!  Его для проверки Скубени прислали. Что значит — какой? Внеплановой. Он мне и документы предъявлял, подписку о неразглашении отобрал — сказал, проговорюсь —  отправят на разборку и на дрова. Слушай, ну какие дрова, какие дрова? Об меня любая лесопилка все зубы обломает, пусть она трижды японческая, да. Короче, прослышали там… Ну, там где  надо, что Скубеня с каким-то иностранцем якшается без согласования. Вот и решили проверить, не съехал ли он с генеральной линии, не утерял ли нюх, да  способность удивлять. А то, они там с жиру, небось в своих заграницах бесятся, совсем забыли простым забавам радоваться, а у нас средства ограничены. Я вот, истратил на ремонт подвала больше чем положено — три месяца по инстанциям письма слал, так и и не выделили ни гроша на ремонт половицы в зале — так и скрипит, как ненормальная. Так, о чем я? А, да — Жилец. То, что он не жилец ты уже знаешь, да? Отлично! Нет, не жилец во всех смыслах.  Короче, испытывал он Скубеню, а тот — молодец! Отличную шутку придумал! Мы с Жильцом пол-ночи тайком, в подвале  рисовали вид из окна. С открытки, что у меня в сенках висит сто лет уже — там космодром какой-то, отечественный,  нарисован. Да красками, у него с собой были. Холст-то мы с очага позаимствовали, временно.  Мне потом Нежилец рассказывал, что последний раз он так веселился на постановке  школьного театра, когда они «Крик» Мунка ставили, а он самого Мунка играл. Звездная его роль, сказывал. В общем, когда он, якобы, сбежал, мы с ним все бумаги еще три дня оформляли. Проездные и гостиничные  в двойном размере я ему подписал — за пережитое. Мне, что — жалко, что ли. А со Скубени всякие подозрения сняли. Только велели гамак ликвидировать  — нечего поважать. Наши домовые в валенке должны жить, а не в заморских безобразиях.  Мне и поручили. Пришлось выполнять — я там кирпич уронил аккуратненько, всех-то делов.  Самое сложное было — в Скубеню не угодить. Ничё, скоро, я слыхал снова его дружок приедет — новый ему гамак привезет.  Ты вот как, пауков боишься? Нет? Жалость-то какая — огорчишь друзей-то. А ты хорошо лицедействовать-то? Ну и ладно. Что?  А нет,  клопов никто не уморивал. Да не вертись-ты так — их обратно отправили. Героями.  Ну, как, а теперь-то, пусть твоя очередь будет, ладно? Про кого? Ешкин кот! Про динозавров, это я люблю, давай рассказывай уже не томи!

Месть. Окончание

Скубеня был честным домовым и кинулся на чердак к дому, которому помогал и защищал его от происков,  искать помощи какой.

— Я… я… — Я не могу ничего придумать, — признался он чуть не плача, — доконает меня Жилец-то…

—  Так, напрягись, — хмыкнул Дом слегой, на которой висели Скубенины амулеты на просушке. Скубеня был большой затейник по части рукоделий. Он выписывал кучу этнографических журналов — в них было много цветных картинок, которыми хвастались ученые.  Журналы лежали стопками на чердаке и Скубеня, отыскав очередное чудо, делал его подобие из местных материалов. Ну, и вносил свои мотивы, разумеется. По другому он не умел. «А чё, — ворчал он, вплетая в космы, украшавшие  маску Догонов выдолбленную им из обрезка сосновой доски,  васильки.  — Я понимаю, что они там не растут иначе они бы их обязательно  использовали»

— Куда уж там — напрягись, — вздохнул Скубеня, — не обкакаться бы от напряжения. Я уж так напрягался — стыдно вспомнить, как напрягался, а все без толку — ничего хорошего не выходит.

— Мысль напряги,  дурень, — хихикнул Дом, — вон каких страшилищ по-навертел-то, придумаешь и как Жильца приструнить.

— А давай мы его в космос! — Воскликнул Скубеня, взгляд которого упал на обложку журнала «Фигли» с космонавтом в скафандре. — Вон туда, на космическую станцию. Там как раз Уборщица Люся порядок навела, глядишь и у нас уберется….

— И… Как ты это себе мыслишь? — Насторожился Дом,  — Подкрадемся к нему, когда он будет спать, тюкнем по голове и запихаем в ракету готовую к старту? Отличный план! Осталось только ракету отыскать по близости. Ну, чтобы далеко не бегать.

— Да нет! — Обрадовался Скубеня, — Ты у нас ракетой и будешь!

— Это, как это? — обалдел от неожиданности Дом, — ты мне заместо подушек ракетные двигатели под сруб приделаешь, что ли? Не, не согласный я. Никак не согласный. Ты хоть и умелец великий, да я ведь рассыплюсь на первой космической скорости. А может и раньше. Но за первую — ручаюсь: у меня сруб не ремонтирован лет сто как.

— Да нет, не боись! — вскричал Скубеня, — я, кажется, придумал!

Утро для Жильца началось странно.   Печька, как ни удивительно,  была уже кем-то растоплена и горела вовсю.  Радиоточка ожила в тот момент, когда он сидя на кровати пытался нащупать босыми ногами тапочки и наткнулся на что-то большое и твердое. Горшок? Мелькнуло у него в голове.  Репродуктор откашлялся:

—  Начинаем обратный отсчет, — возвести он. — Девяносто девять.

— Двигатели в норме, — отозвался другой голос, — горение нормальное.

Жилец непроизвольно глянул в сторону печки — и правда нормальное.

— Проверка оборудования, — возвестил первый голос , — девяносто восемь.

—  Связь в норме, — откликнулся второй.  — Навигационное оборудование в норме.

Жилец выволок из под кровати два огромных ботинка и оторопело уставился на них. Голоса продолжали бубнить что-то.

Жилец надел башмаки, так как тапочек все равно не было, и подошел к, отчего-то, круглым окнам.  За окном, вместо     знакомого уже ему пейзажа — чахлая береза и забор, опирающийся на нее из последних сил, был… была… были, нет, скорее, ничего не было. Степь. Вот что видел Жилец, и вдали — странное, приземистое сооружение.

— Кислородные приборы, система жизнеобеспечения, — ворвались в его сознание голоса,

— Жизнеобеспечение — функционирование нормальное. Кислородные приборы — норма.

— Полетный план. Семьдесят пять.

— План введен. Полет до орбитальной станции. Цель полета — уборка.

— Экипаж. Семьдесят четыре.

— Экипаж — один космонавт.

Жилец заметался по комнате отыскивая недостающий скафандр. Распахнул платяной шкаф и обомлел — тот был пуст.

— Двигатели. тридцать три.

— Двигатели — норма. Предварительное тестирование — неполадок не обнаружено. Заслонки в норме.

— Подача горючего завершена. Двадцать семь.

—  П-п-погодите, — прошептал Жилец, — а как же…

— Продувка. Двадцать пять.

— Я… Я.. Я еще не готов, — тихонько крикнул Жилец, и метнулся к кровати.

— Предварительная… Двадцать четыре.

— Есть предварительная, —  откликнулся бодрый голос.

— Основная, двадцать три.

— Есть основная.

Дом трясся как в лихорадке. Жилец выпучив глаза пытался пристегнуться не существующими ремнями. Печка ревела диким зверем. Кажется еще минута и дом попросту развалится на мелкие кусочки не выдержав титанического напряжения. Дом? Я сказал — дом? Нет! Это был космический корабль, готовый через двадцать три…   Нет, уже через двадцать две секунды оторваться от стартовой площадки и уйти…

— Зажигание. Двадцать два. — Прорычал первый голос, хорошо, впрочем различимый, сквозь какофонию издаваемую домом-кораблем.

— Не-е-е-е-ет! — Завизжал Жилец, — я не готов! Я не хочу умирать, мама!

Он забился под одеяло и зажал уши руками. Все стихло. До него лишь доносилось бубнение первого голоса: Двадцать два. Отмена стартовой  программы. Двадцать два, двадцать два…

Когда жилец осмелился выглянуть наружу, он увидел давешнего кота, сидевшего на печке. Печка не горела, а кот, осуждающе глянув  на Жильца желтыми глазами выскочил в открытое окно. Совершенно обычное.  С треснувшим стеклом, которое жилец требовал заменить. Жилец метнулся к все еще полуразобранному чемодану, радуясь, что собираться ему всего-ничего.

Месть

Скубеня бы правильным домовым. Работу свою выполнял справно. Пусть и без особого огонька, но добросовестно. По крайней мере,  никто еще не жаловался. Посудой гремел, о несчастьях упреждал — когда было кого, под ногами мешался, хохотал в ночи.  Короче, жил полной жизнью ответственного домового.  Квартировался Скубеня в закутке, за печкой, занимавшей пол кухни. У него там был натянут гамак из паутины, подаренной знакомым Пауком Птицеедом, бывшим у него как-то проездом. Птицеед ехал на этнографический фестиваль в Камбоджу и остановился у Скубени. Да так ему понравилось вместе со Скубеней жильцов поддразнивать, что он и не заметил, как на фестиваль опоздал. «Да и ладно, — сказал он  Скубене по португальски, — Фестивали фестивалями, а такое веселье грех упускать!»  И даже зажмурился, вспоминая, как визжала хозяйка, стоя на кухонном столе в резиновых сапогах, и пыталась шваброй отбиться от  выписывающего вокруг нее круги Паука.

Я сказал, что никто не жаловался? Да, так оно и было до тех пор, пока в доме не поселился новый жилец. Скубеня, дождавшись вечера, произвел первую вылазку — надо же было познакомиться.

Жилец сидел у окна и читал местную газету, раздел объявления, подраздел — некрологи.

— У-у-у, — Для пробы завыл Скубеня и выставил  из-за печки глаз.  Удостовериться, что был услышан.

— Ну, кто же так воет? — Сморщился жилец откладывая газетку, — На пол октавы выше чем надо. Слишком коротко. И без энтузиазма…  Души в этом вое нет, души. Позор, а не вой.

Скубеня не верил своим ушам, его вой — позор???  Кипя от возмущения, он схватил кусок пенопласта, хранившийся у него для особых случаев и кинулся к окну.

— Фу, дешевый трюк, — фыркнул  жилец, — так любая домохозяйка может.

Скубеня, обернувшись черным котом, вскочил на печь, роняя на ходу все, что попалось по пути. И тут же сковырнулся обратно от меткого попадания старым тапочком прямо в морду!

— Кошаков не люблю! — Крикнул Жилец, — Проваливай мерзкая тварь! А то я домовладельцу жалобу напишу. И домовой-то у него третий сорт, и коты по углам гадят — пусть квартплату понижает, а то я из его клоповника съеду.

Кипящий от возмущения Скубеня кинулся к клопам в соседний дом — за подмогой, мол, братцы, одолевает Жилец-то!

Клопы, посовещавшись,  отправили на разведку парочку особо голодных до приключений юнцов. Ночь обещала быть длинной.

Жилец, надев на голову байковый ночной колпак и пижаму со слонами, лег спать, а Скубеня выждав немного принялся за дело. Для начала он аккуратно привязал торчащие из под колпака пряди волос к железным прутьям спинки кровати. Затем, приволок, пыхтя и  фыркая, дурно пахнущий тапочек жильца и пристроил его на подушку, аккурат возле шумно сопящего  носа. Свистнув юным клопам — можно!, принялся выгружать карманы полные натребушенного репейника под одеяло, подвывая на манер болотной выпи.

Утром, заслышав вопль будильника, Скубеня бодро спрыгнул с гамака и отправился посмотреть — ну, как?  — заранее ухмыляясь.

Жилец пил чай из кружки с отбитой ручкой, громко прихлёбывая и отдуваясь. Покосившись на черного кота, сидевшего на печи, Жилец отставил чашку.

— Что, не вышло? — хрюкнул он, промакивая не свежим носовым платком, лысую, голую, как коленка голову, — Парик — отличная штука. — Хихикнул он, — А это(он потряс баночкой ) Дохлоклоп. Очень хорошо от клопов помогает.

«Что же я скажу клопам из соседнего дома? — Подумал Скубеня, глядя на Жильца не моргающими желтыми глазами, —  я же их пригласил…»

Надо будет и на котах проверить,  — хехекнул Жилец и отставив баночку продолжил шумно тянуть из чашки чай, — сдается мне и здесь он должен сработать наилучшим образом.

(продолжение следует)

Скубеня

Не, ну ты понял, да? Там не блондинка была, а сплошная звезда — не чета нынешним. Слушай, Дедуля, а ты чего все молчишь-то?  Ночь. И …. что? А, так ты неправильный сказочник, ты ночью спишь.  Я тебе столько рассказать хотел, собственно. А ты спишь. Ничего, сейчас я тебе помогу… У меня тут есть щель специальная в левой стене, что на Песочную выходит. Да, как раз ветерок подходящий. Щель мы приоткроем, но немного, совсем немного, чтобы никто не мог ее обнаружить… Вот! А, как? Не вращай глазами, это не Иерихонские трубы, это я. Да, подбери, конечно, чего глазам без дела на полу валяться-то. Правильно, чай сейчас лучше всего. Чай  в… Эй, ходики! Который сейчас час?  Точно, в три часа ночи, лучше всего пить чай и слушать… Нет, я щель-то притворил, она свое дело сделала, теперь мы будем слушать сказки. Твоя очередь, или я могу продолжать? Про Блондинку-то ты все понял? А то мне сарай, тот, возле которого клумба с Астрами когда-то была, все время говорит, мол, сказки твои, Старый, какие-то уж больно непонятные: слов много,  а смысла и не видать. Уж как я ни пытался ему объяснить, что смысл словам пусть отыскивает слушатель, я же  словами играю в свое удовольствие, вот и все. Ничего не получилось. Да, точно, там все были звездами, ты заметил! И сарай? Нет, пожалуй, он, как раз, не очень звезда, как и нужник, но иногда и в них достоинства не меньше, чем в звездах…  Вот тот, давешний дед, справивший нужду мне на угол… Но не будем о грустном, давай я лучше тебе расскажу, как я в космос летал. Что значит — невозможно? И ты после этого называешь себя сказочником?  Так, завари свежий чай, а я пока подробности припомню.  Слушай, дело было так. Поселился у меня новый жилец. Прожил всего два дня и довел домового Скубеню до слез. Я тебя с ним потом познакомлю, с домовым-то, он сейчас в отпуске по семейным обстоятельствам — у него правнучатый племянник по сестринской линии забузил, вот он и поехал успокаивать. Бузотера? Нет, что ты, Сестру.  Того-то что успокаивать — пусть себе бузит, а у сестры нервы. Вот он и… Погоди, о чем я? А да, Скубеня заявил в сердцах, что он чем угодно клянется, но постояльца выживет, а там — будь, что будет.  С тем и отправился в….

Блондинка и Чертополох

Блондинка сидела на крыльце и увлеченно читала учебник по астрофизике за седьмой класс. Специальное издание, иллюстрированное. На обложке учебника красовалась плоскость эклиптики украшенная стразами изображавшими  планеты. Стразы двигались по своим орбитам, едва ощутимо щекоча ладони. Глава «Спектральный анализ» была столь увлекательна, что  Блондинка,  погрузившаяся  в сладкий мир дифференциальных уравнений, вздрогнула от неожиданности, когда кто-то спросил:  «Вы любите звезды?»  Она с недоумением подняла глаза на говорившего.  Тот улыбнулся, и обвел двор рукой, показывая.

—  Ну, вот же…

—  Что —  вот?  —  не поняла Блондинка и глупо захлопала глазами.

—  Чертополох, — улыбнулся незнакомец.

—  А, да, извините.  Я — Блондинка. А двор…. У меня скоро экзамены, мне еще астробиологию учить да учить, вот руки и не доходят. Все бурьяном заросло.  А вы, уважаемый Чертополох, какими судьбами в наших краях — до Шотландии отсюда не ближний свет.

— Да вот увидел ваши звезды и залюбовался, — рассмеялся Чертополох.

Блондинка захлопнула, не без сожаления, учебник и встала.

— Не желаете ли чаю? Наверно, утомились. Путь-то был долог.

— Я, пожалуй, с вашими звездочками поговорю,  можно?

Чертополох пошел к заросли бурьяна, угрюмо оккупировавшего угол двора, между сараем и старым дощатым нужником со списанного астролета. В нужнике барахлил автономный воздухоочиститель, вечно норовивший впрыснуть вместо запаха «воскресная заря», запах «хвойного леса»

— Привет, — сказал он улыбаясь. — Не бойтесь, никто вас не тронет. Она любит звезды!

Бурьян зашумел, втолковывая что-то едва различимое.  Блондинка, стоявшая с книжкой на крыльце не знала что ей делать.

— Послушайте! — Крикнула она Чертополоху, — Пусть он там растет,  только не идет дальше — там дорожка, она жесткая…

Бурьян снова зашумел, доказывая Чертополоху, что ему любая дорожка нипочем, но тот пробормотал в ответ неразборчиво и бурьян затих.

Чертополох хлопнул в ладоши и заросли бурьяна превратились в клумбу махровых  астр.

— Мы решили, —  сказал Чертополох, протягивая Блондинке сорванный цветок, — что тебе, пожалуй, такие звездочки ближе.

И расхохотавшись исчез.

—   Ты чем это занимаешься? —  Спросил Космонавт Кузя, замерший от удивления в калитке,  — экзамены по астробиологии только на следующей неделе, а сейчас нам….

Блондинка улыбнулась,

—  Тс-с…  Для звезд всегда есть время, какими бы они не были…

И подвинувшись, освобождая место на крыльце рядом собой, открыла учебник, заложенный чудесным цветком на главе «Планетогенез».